Виталий Сертаков 
Город мясников

://www.fenzin.org
«Город мясников»: АСТ, Астрель-СПб; М., СПб.; 2007
ISBN 978-5-17-043288-2, 978-5-9725-0839-6
Аннотация

Никос Бродич – «аномал». Он умеет чувствовать опасность, он неуловим и беспощаден. В детстве на его глазах убили его семью. И теперь Никос одержим желанием мстить.
В легионе особого назначения ему «консервируют» память. Теперь он – Волкарь. И на далекой планете Бета Морганы огнем и мечом несет «цивилизацию и технический прогресс» туземцам.
Но Бета Морганы – таинственный мир. Она полна сюрпризов, на ней возможно самое немыслимое. И кто знает, что произойдет, если здесь к Волкарю-Никосу вернется память?

Виталий Сертаков
Город мясников

Часть первая
ВЕРБОВЩИК

ЗАПАХ КРОВИ

Я не люблю, когда много крови.
Но пузатые ублюдки не оставили нам другого выхода. Гвоздь строит их на коленях, плоскими рожами в стену, а я наклоняюсь, чтобы получше рассмотреть убитых женщин. Свиная Нога подсвечивает огоньком из подствольного огнемета. Фонарь с его шлема откусила летучая рыба. Она метила отхватить всю голову целиком, но оказалась недостаточно расторопна.
– Клянусь Юпитером… – бормочет Свиная Нога. – Чтоб мне сдохнуть…
Я опускаюсь на колено и переворачиваю старшую из сотрудниц научного центра. Это рослая блондинка, на ней зеленый комбинезон химической службы, на шее болтается защитная маска, в левой руке – разряженный тазер. Ее лицо уцелело, но рот забит землей, перемешанной со стеклом, а ниже, от горла до пупка все превратилось в бурые лохмотья. Ткань комбинезона наколота на острые обломки ребер, за спавшимися легкими виден сломанный позвоночник.
Летучая рыба, сожравшая женщине грудь, подыхает поблизости, возле перевернутых лабораторных шкафов. Свиная Нога разнес рыбу кластерным зарядом. Тварь дьявольски живуча; даже потеряв две трети туловища, она пытается дотянуться нижней брюшной пастью до моего ботинка. Из подвального этажа доносятся визгливые вопли. Ребята выжигают последних уцелевших рыб. Пучеглазые коротконогие аборигены дрожат у стенки. Сейчас желтокожие карлики совсем не похожи на хладнокровных убийц.
Мы точно знаем, это они дрессируют летучих рыб и науськивают их на беззащитных сотрудников научного центра. Это милые улыбчивые горожане, с насквозь фальшивыми рожами! Те самые, что радушно пустили белых поселенцев в город Шакалов. Те самые, что дрожат сейчас у стеночки, трясут жирными сливами сопливых носов и бормочут о своей невиновности…
– Сукины дети! – дышит мне в затылок Свиная Нога. – Я порву их на куски!
Это он может. Свиная Нога голыми руками, на спор, рвет живого взрослого распадника, вместе с пластинчатой шкурой. Кроме того, мой друг становится слишком нежным и чувствительным, когда дело касается белых женщин. Кажется, его старшая сестра служит на обогатительном комбинате в городе Псов. Всякий раз, когда дикарям удается прорвать защиту на одном из комбинатов, Свиная Нога лезет на стену.
Я его вполне понимаю.
Младшая из сотрудниц лаборатории умирала долго. Я переворачиваю ее на спину, чтобы констатировать смерть, мои ботинки хлюпают в черной луже. Девушку проткнули семь… нет, ее проткнули железными прутьями много раз, и семь прутьев с крючками на концах оставили в теле. Ей выдавили глаза, а в рот набили земли со стеклом. Очевидно, это местный обычай. У жителей города Шакалов множество приятных обычаев.
Я не люблю, когда много крови. Но нас вынуждают. Я слышу в наушниках, как перекликаются командиры декурий, докладывая начальству о зачистке секторов. Нам тоже пора отчитаться, и как только мы доложим, что корпус химических лабораторий очищен, тут же приземлятся бот с медиками и бирема центуриона. В город Шакалов снова придет мир и благодать, а гибель ученых спишут на летучих рыб, прорвавших энергетические заслоны по берегам моря Ласки…
Декурион выкрикивает мое имя, я сегодня старший в тройке. Мы переглядываемся с Гвоздем, он ухмыляется.
– Обнаружены новые очаги сопротивления! – рапортую я.
Черножопые толстые горожане стоят на коленках, мордами в стену, Гвоздь поочередно тыкает их раскаленным стволом в волосатые спины. Эти мерзавцы только что на славу повеселились, теперь наш черед. Я киваю Свиной Ноге. Он наматывает на свою стальную клешню патлы самого старого из горожан. У того за ухом торчит пластина декодера.
– Так ты барон? Это твои люди убили наших женщин?! – Мне некогда ждать, пока старый пердун прокашляется. Он делает вид, что не понимает, хотя декодер исправно переводит человеческую речь на их гавкающий язык. Я щелчком выбиваю ему два зуба, и толстяк тут же заливает кровью свое желтое мохнатое пузо.
Свиная Нога гогочет.
– Не делай вид, засранец, что не понимаешь нас! Ты ведь один из баронов, так? Декодеры ставили тут только баронам, или как еще назвать ваше вшивое дворянство?
Издалека пузатые карлики, населяющие город Шакалов, здорово похожи на людей. Но это издалека. Когда сталкиваешься с вонючими недоумками вплотную, сразу становится ясно, что приучать их к цивилизации не стоило. Их не стоило даже подпускать близко к цивилизации. Это подлые твари, всегда готовые воткнуть нож в спину.
– Вам надо уйти… необходимо… угроза… – лопочет волосатый дед. Его выпученные глаза слезятся от боли, из длинного плоского носа текут сопли, на подбородке они смешиваются с кровью. – Угроза городу изнутри…
– Что ты мямлишь, мерзавец? Признавайся, кто вас послал убивать? Где ваше начальство?!
Декурион орет в наушниках, спрашивает, закончили ли мы и не нужна ли помощь. Нет, отвечаю я, помощь не нужна, но сопротивление еще не подавлено. И подмигиваю парням. Гвоздь хохочет, а Свиная Нога хватает другого пузатого ублюдка, и я для начала ломаю ему руку. Как всегда, чернозадые коллективно принимаются выть, а старикашка с декодером едва не падает в отключке. Эти слабаки вечно орут одновременно, когда больно одному. На всякий случай я отключаю связь. В соседних группах могут найтись такие, кто заявит, что мы превысили полномочия.
– Вы их убили? Говори, не то сломаю твоему внучку вторую руку!
– Это необходимость… погасить энергию гнева… – чертов декодер вместо внятного перевода выдает какую-то околесицу.
– Необходимость? – ласково переспрашиваю я и наступаю рифленой подошвой ботинка на сломанную руку этого подонка. – Так ты признаешься, ходячая глиста?
Неожиданно двое арестованных пытаются бежать. Гвоздь легко достает их тазером. Заряд слишком мощный, у одного из коротышек лопается кожа на черепе и горят волосы. Он катается по полу лаборатории, сам себя калеча об острые осколки разбитых приборов. Остальные затихают, вжимаются плоскими носами в стенку.
Я не слишком люблю кровь. Но если мы не исполним свое маленькое правосудие, начальство, как всегда, их отпустит. Начальство назначит так называемое справедливое расследование. Они там наверху забывают, что окончательная справедливость не в циркулярах, а в наших сердцах.
Не люблю, когда много крови, но сейчас наша очередь вершить суд. Я задираю голову очередному псу и неторопливо проворачиваю нож у него в горле. У нас не очень много времени, надо торопиться. За нас никто не наведет порядок, потому что…

1
МЫ – ЗАКОН ПРИРОДЫ…

Я пишу кровью, а лучшая истина – это истина на крови!
Ф. Ницше

– Чо, баклан, не в струю дисциплина?
– Давай, арбайтен, дятел! И не забудь за ухой смотреть!
Они заржали и пошли купаться.
Они уже три дня стебутся надо мной, но я стерплю. Меня их приколы ни фига не торкают. Мне еще неделю вытерпеть, и тогда Фельдфебель доложит Оберсту, что меня можно принять в отряд.
Хотя это совсем не отряд. Я давно догадался, что это не отряд. Но я молчу, потому что все равно мне лучше с Оберстом, чем дома. Я молчу, потому что хочу стать новым человеком.
И незачем всяким придуркам знать обо мне лишнее.
Денег осталось полтос и пара медяшек. Хотел поклянчить у Оберста, но он дернул пивка и свалил. У него в городе полно дел, да кренделей беспонтовых еще из ментуры вынимать. Зато Оберст меня похвалил, и Фельдфебель слышал.
– Молодец, – сказал. – За последний рейд будешь представлен к награде. Мы считаем, что такому парню нет необходимости проходить обычный круг испытаний.
Потом Оберст сказал мне еще кое-что. Между нами, тихонько, чтоб остальные не слышали. Намекнул, чтобы я не задирал нос, а готовился по полной. Потому что, может статься, приедут серьезные люди, и он меня с ними познакомит.
Именно меня. Потому что, я – не как все.
Фельдфебель прогнал, чтобы в палатках не вздумали пыхать, чтобы вырыли ямку для хабцов, потому что может начаться пожар. И чтобы купаться поодиночке не вздумали. И чтобы варили уху. А Фрица отправил за куревом на станцию, но тот, баклан, вернулся пустой, якобы «Честерфилда» не было. Фельдфебель наорал на него и пенделем погнал второй раз, а на меня наорал, что палатка криво стоит.
Ничего, меня его гнилые базары не торкают. Это тоже как часть испытания, пацаны предупреждали. В отряде бардака нельзя допускать, потому что мы не какие-нибудь гопники.
Мы – гвардия.
Мы – закон природы.
Мы – последняя зеленая ветвь.
И реальный боец не должен на начальство батон крошить. Даже если твое начальство – голимый шлакоблок, вроде Фельдфебеля. Да фиг с ним, недолго париться осталось…
Главное, чтобы Оберст развел концы в городе, не все лето же в лесу торчать. Он обещал, что в ментовке тему замнут. Типа, была драка среди своих и убийство по бытовухе. А свидетели, носороги сраные, показания изменят. Но пока надо затихариться…
С Оберстом я, кстати, с первым скорефанился, хотя какой он кореш? Динозавр уже, скоро тридцать будет. Мы после матча познакомились, наши со «Спартаком» играли. Вышли с Лосем, Филом и Фрицем, идем, такие, Лось говорит:
– Колян, чо-то не плющит ни фига, давай еще по «Балтике» возьмем!
Взяли еще по «Балтике», у меня бабло на исходе. Лось, такой, говорит:
– Прикинь, чуваки, эти дятлы у нас выиграли, еще и песни орут!
– Беспонтово вязаться, – говорит Фриц. – Гляди, сколько «сапогов» нагнали, на раз по почкам огребешь…
А Лося фиг остановишь.
– Пошли, – говорит, – отхерачим кого-нибудь, а то я, млин, спать не лягу!
Он же больной на голову, Лось. А мне тоже западло домой переть, тем более что спартаковские дятлы и правда оборзели не по делу.
– О, гля, чуваки, там наши еще!
А там наших знакомых пацанов человек десять, млин, и Фриц уже с кем-то обниматься полез. Мы с Лосем и Филом по форме были, тыквы бритые, в черных ботах; это Фриц вечно обосравшийся, в шарфе «зенитовском» и куртке синей дурацкой приперся. Ему, баклану, вечно кажется, что «бобик» ментовский за ним гонится. Нужен он кому, чудило грешное…
Пацаны подошли, там обдолбанных несколько было, но остальные нормальные. Мы, такие, говорим, мол, давайте, отмудохаем дятлов московских, не фиг им тут стебаться. Ну, пошли, дернули по децлу, «сапоги» на нас косятся, но не тронули. За оцепление вышли, там стоим, смотрим – идет шобла дятлов в красном, орут что-то, как больные.
Я, такой, послушал, поглядел и говорю Лосю:
– Лось, прикинь, меня эта шняга ни фига не втыкает!
Я ведь всегда чую, когда не стоит вязаться. А он, дурак, этих чмырей нагнал и последнему дал поджопника. Ну, шузом кованым, нехило вышло. Ментов уже не видать было, уже по Малому топали.
– Чо надо? – те говорят; человек семь их тоже, и тоже бухие, но несильно. Хотя и так ясно, что надо.
«Что, негде семечки вонючие жрать?» – подумал я.
– Э, задрот, – плюнул на ботинок одному Фил. – Фигли тут потерял, в нашем городе? Негде больше свои семечки вонючие жрать?
Зацепились, слово за слово; этот дятел, которому Фил на ботинок плюнул, полез сразу с пальцами врастопырку. А Лось ему по яйцам и по колену говно-ступами своими, а Фриц уже кому-то по тыкве прутком зафигачил. Он, собака бешеная, пруты в каком-то дворике, до оцепления, припрятал. Эти чмори ментовские, они ж на дыбы встают, когда тыкву лысую и куртень черную видят, и шманают в пять раз сильнее. Они же тупые, шлакоблоки, они думают, что раз с пивом и бритый, значит – гопники голимые. Раньше я, как Фриц, при виде ментов на измену садился, а теперь, после встречи с Оберстом, я имел этих кренделей во все щели!
Потому что мы – будущее.
Мы – последняя зеленая ветвь.
Мы – львы, для которых нет невозможного.
Замесили мы этих чмырей, хотя дрались они неплохо. Я двоим зубы выбил и кому-то нос разбил, может и сломал, а потом мне один длинный в поддых попал, я еле разогнулся. Тут как раз все и вышло.
Мне угодили ботинком по тыкве. То есть я не то чтоб именно этого боялся, но, как уже тысячу раз происходило раньше, чуял, что не стоило лезть в драку. Первые секунды я ни фига не соображал, мотал башкой из стороны в сторону, точно обдолбанный, а между ушами у меня словно орудовали мотопилой. Я пересрал вовсе не потому, что мне могли вскрыть череп. Ничего с костями не случилось, это сразу стало ясно. Но я ни хрена не слышал, гул какой-то, звон. Я сел на измену малехо, вдруг навсегда отшибет слух и зрение, млин…
Но не отшибло. Тут мне еще разок кто-то в бок острым носком впиндюрил, но я боли даже не заметил. Вроде бы Фил и Лось подбежали, отогнали этого урода, а потом Лось меня спрашивает, мол, могу стоять или как, а я хочу ему ответить, но не могу…
То есть могу, но мне не до того. Короче, я вдруг сон последний вспомнил. Иной раз такое снится – утром вскакиваю, млин, весь мокрый, а бывает, что и ору, кота пугаю. Но отчего орал, забываю почти сразу. А тут все резко, четко так прорезалось, будто кино смотрел. Офигеть, короче, я даже забыл, что надо драться!..
Но драться пришлось. Я сказал Лосю, что со мной все ништяк, и взялся за прут. Фил тому уроду, что меня по башке бил, хавальник на раз вскрыл, у Фила кулаки, млин, как кувалды. Не стой под стрелой, называется. Фриц мне тоже прут приволок, тут мы на пару оторвались. Придурки эти развонялись, расплакались, мы их в щель загнали и давай шузами фигачить!
А у Мюллера и Ильича цепи с собой были, вот клево вышло. Оказалось, пацаны на матч не ходили, а нарочно забухали и подъехали к концу, чтобы дятлов московских проучить. Мюллер – он, в натуре, больной, еще хуже Лося. Глаза в кучку, плюется, вопит; его лупят, а он ни фига не чувствует, закинулся дерьмом каким-то с утра, аж зеленый, собака, млин, бешеная.
Кому-то я порвал щеку, кому-то вырвал клок волос нехилый, а потом мне тоже харю разбили, один из этих удодов камнем саданул. Он и второй раз замахнулся, а я прут выронил, все, думаю, обсад, и тут Ильич этому членососу цепью по роже, смачно так! А я разозлился, млин, и давай этого мудозвона, что меня камнем саданул, ботинками фигачить. Потом, помню, Фриц меня оттаскивает, а я все подковой пидору этому в харю бью… Мне уже по фигу было, кто там и что, плющило так, что ничего не видел и не слышал.
Мы – гвардия.
Мы – борцы. Для нас нет слова «нет»!
Те, московские, сразу обосрались, как цепи увидели. Один там, самый центровой был, свалился, за тыкву держится, а другим убегать стремно, своего бросать; ну, мы его еще попинали для верности, и на трубе его сотовой я попрыгал, млин…
– Вы опухли? – развонялись «спартаковцы». – Так нечестно, брось железо!
– Ага, ща только штаны подтянем!
Тут смотрю – еще наши пацаны бегут, а за ними – менты.
– Чуваки, валим! – кричит Фриц, и все побежали.
А Лосю, придурку, оказывается, кто-то по щиколотке врезал, не может бежать. Два шага пробежал и падает. Ну, млин, я хвать его под мышки, не бросать же друга, а сам уже на измене, позади менты орут, у меня хавальник разбит, теперь точно глаз на жопу натянут…
Я ведь заранее просек, что не стоило вязаться. Поганый вариант был, но никто же меня не слушал. А теперь, после ботинка этой сволочи, у меня вся левая половина башки раскалывалась. Как будто там внутри что-то обломилось. Потрясешь тыквой – а там что-то звякает и катается. Полный капец, короче. Я даже пересрал малехо, что память потеряю или ссаться в штаны начну. Я про такое слыхал, если кому по репе заедут, всякое потом жди. Может, вообще, на людей рычать начну?..
Тут – фигак, тормоза скрипят.
– Парни, давайте в машину!
Это был Оберст.
Фигли делать? Чувака первый раз вижу, еще Лось воет на плече. Хрен с ним, думаю, хуже уже некуда. То есть я не думал, я его вроде как почуял. Пихнул, короче, Лося на заднее сиденье.
«Менты совсем оборзели», – подумал я.
– Я смотрю, менты совсем оборзели, лучших наших мальчишек метелят почем зря! – Он вел машину, а сам все базарил, мы с Лосем молча курили.
Мы ведь могли на него забить, послать по тещиной дорожке и в машину не садиться. Ну, набили бы нам менты морды, все равно бы отпустили потом. А пруты мы еще раньше выкинули, фиг кто докажет…
Но мы плюхнулись в его «волгешник». Потому что Оберст был своим. Он был стариком, но конкретным, не задрачивал всякой туфтой и сразу начал говорить о том, что город засран всякими черномазыми ублюдками, и только на таких, как мы, – вся надежда.
Мы с Лосем сидим, такие, и не врубаемся – он нас грузит или взаправду так думает. А Оберст привез нас в какой-то спортзал, дал помыться, йоду дал, млин, потом похавать повел в кафе. Лось сперва пересрал, толкает меня, типа, вдруг на гомосека попали, но я уже просек, что Оберст не по этим делам. Его, вообще-то, Серегой зовут, это мы от Фельдфебеля такое погонялово услыхали, но Оберст не обижался. Потом мы просекли – он, в натуре, вроде полкана, никогда голос не повысит, но если сказал – так и будет. И справедливый, не то что дир в нашем колледже, – который только орет на всех, не разобравшись ни фига. У дира и классухи одна забота, сами постоянно твердят – нас скорее сбагрить, чтобы нас по тюрьмам забрали. То есть они так прямо не говорят, но и так понятно; дир нас нациками недобитыми назвал, баклан придурочный…
Оберст был первый, кто не грузил меня всякой фигней. Он спросил, сколько нас в команде и чего мы дурью маемся, фанов московских гоняем. Мы маленько припухли с Лосем, сидим, такие, а что – мы должны на стройку идти, грыжу зарабатывать? А Оберст говорит – какая, на фиг, стройка?
Вы – гвардия.
Вы – львы, для которых нет невозможного.
Вы – последняя зеленая ветвь!
Мы с Лосем, сидим, такие, я смотрю – Лось уже на измене, и меня колбасить слегка начало, какие львы, на фиг, какие ветви? Но мне понравилось, как он замутил. А потом вот еще что. Это ж давно было, я тогда не знал, с кем Оберст завязан. Откуда мне было знать? Хрен его поймешь, да только в машину к нему я первый раз влез, словно с балкона рухнул.
Ну, то есть уже тогда почуял, что Оберст слегка не такой, как все мы. То есть, млин, чел как чел, башка и две руки, но не такой. Лось, и Фриц, и другие пацаны, их слегка потряхивало, когда с Оберстом за руку здоровались. Это позже началось, но я же видел. Точно пальцы в розетку пихали, передергивались почти незаметно. А что сделаешь, раз он главный? Приходится руку подавать. Да если такой человек, как Оберст, прикажет – сам под поезд кинешься, без базара.
А мне с ним за руку понравилось.
Понравилось, гадом буду, потому что…

ЗАПАХ КРОВИ

…Потому что Бродяга Марш, приземлившись на Бете в первый раз, за три недели до собственной гибели столкнулся с таким…
Столкнулся с мечтой. Его парни тоже видели и просто обалдели, когда все это произошло. Их турма целилась на заболоченное речное русло между скал, а приземлилась посреди чистейшего золотого пляжа, под крутым глинистым обрывом. Наверх вели узкие ступеньки из шлифованного порфира, там кружили ласточки, а на краю обрыва стоял уютный домик, увитый виноградом, и паслись две козы. Еще где-то поблизости звенели струны, похоже на арфу. Все, больше ничего. Ах да, внизу, на пляже, у самой полосы бирюзового штиля, раскачивались качели, а на них лежала белая женская туника. Такие скрипучие древние качели, которые веками никто не производит специально, но встречаются чудаки, мастерящие их в собственных садах.
Так вот. Качели скрипели, женская туника, песок и океан. И халупа с виноградом наверху. Бродяга Марш наверняка здорово мечтал об этом, раз пустил слезу. Глюк длился почти час по корабельным часам, и целый час парни не могли взлететь. Двигатели не запускались. Турма приземлилась, приборы барахлили. То показывали, что под гусеницами монер – липкое болотце, никаких коз и океана, никаких ароматов и струнного перебора, то вообще выдавали полную несуразицу. Скалы вокруг торчали, это точно, голые алые скалы с птичьими норками, наверху – домик, прогретый солнцем, пыльный и пустой, а внизу – бесконечный сонный пляж. И парни нежились на песочке, не в силах связаться с базой и не в силах взлететь. То есть вначале они сидели в скафандрах, с оружием наготове, ставили сенсоры по периметру, но постепенно расслабились…
Пока пляжный сезон не обернулся кошмаром.
Парни, разинув рты, глазели на дикий виноград, на острые вершины, на ласковый штиль. Они высыпали из монер, окунали перчатки скафандров в сияющий песок, они трогали воду и вдыхали запах моря. Декурионы не препятствовали подчиненным, а их лихой командир выглядел так, словно хлебнул литр неразбавленного спирта. Некоторые утверждали позже, что глаза Бродяги Марша подозрительно увлажнились, но я в это не верю. Зато я верил Маршу, когда он отчитывался перед комиссией легиона о том, что случилось дальше.
Над пляжем появились птицы. Не мелкие игривые ласточки, а белые, стройные птицы, так похожие на чаек. Мелодично курлыкая, они снижались над одуревшими манипулариями, над нагретым металлом монер, а потом разом замолчали и бросились вниз.
Попадали камнями, и каждая выбрала цель.
Над чудесным пляжем Марша одна за другой срывались в пике красивые белые чайки. Их клювы превращались в пилы и пробивали головы десантников вместе со сверхпрочными шлемами. Так продолжалось, пока Бродяга Марш не вколол себе тройную дозу «ампулы силы». Ускорив реакции до предела, он перебил десяток тварей из личного поясного тазера, примеру командира последовали другие парни. В самый разгар боя ласковый песок и нежный прибой затрепетали, задергались, как на старой кинопленке, скалы отодвинулись, покрылись черным мхом, и не стало ни домика с виноградом, ни качелей, как не стало раньше и женщины…

2
НАПЕРЕКОР «НЕЛЬЗЯ»

Великая раса может иметь только ужасное и жестокое происхождение.
Ф. Ницше

Оберст еще пива взял, и наплевать ему, что мы несовершеннолетние. Мы спросили – на фига он нам помог, от ментов увез – рисковал ведь. А Оберст, такой, смеется и говорит:
– Если мы не будем помогать друг другу, то кто же спасет Россию?
Эта фишка нас разом прибила, молчим, и пернуть нечего.
Спасти Россию – это, млин, сильно. Такими словами не бросаются. И чем дольше я его слушал, тем больше мне по кайфу было. Оберст ни фига не грузил мутью всякой, про обязанности или ответственность, или там, про будущее, и что надо куда-то готовиться, в институт поступать, или про армию.
Он сказал, что армия прогнила, потому что страна потеряла национальную идею. Как только дерьмократы дорвались до власти, они забили болт на Россию, стали грести бабки, а в Москву отовсюду собрали урюков всяких, чтобы русских людей придушить. В Москве уже нет русских, нами правят гондоны, закосившие под русских и нарочно сменившие фамилии. Они продают все на Запад, и всех нас раком перед Америкой и Израилем поставили, а еще китайцев полно. Оберст сказал, что в Сибири есть уже такие города, где на ресторанах надписи: «Только для китайцев»; русским людям, млин, вход запрещен.
Тут Лось, такой, затрясся, забулькал, как чайник, и сказал, что у Мюллера брат старший в администрации района сидит, по торговле как раз, и то же самое твердит. Что если бы Горбачев и Ельцин не пустили всяких сионистов и чернозадых разворовывать страну, то мы бы зашибись жили, и Америка бы в полной жопе была, и Израиль, и Эстонии всякие, и вся остальная шушера. И что китайцев напустили, они все рынки захапали, косоглазые уроды, а менты с них лавэ гребут, а наших, русских барыг обувают и с рынков гонят.
Оберст сказал, что брат Мюллера рассуждает верно и он рад был бы с ним познакомиться. Потом он свистнул бармену, и тот принес нам несколько книжек. Я вначале напрягся, думал – фигня какая-то, типа Библии, но оказалось – книжки четкие, то что надо. Про национальное единство, про то, сколько всякой сволочи развелось в стране и как можно с ней бороться. Там было как раз то, о чем говорил Мюллер, только понятно и коротко, а Мюллер гундит часами, все у него придурки, и непонятно, кого идти мочить.
Мы, такие, переглянулись, и рассказали Оберсту про Мюллера, что он первый в колледже, млин, задумал побрить тыкву, и первый придумал косорылого отметелить. Того, что секонд-хендом на углу Жукова торговал. Тогда нас первый раз и замели в ментовку, и шлакоблок какой-то на нас наезжал, что мы позорим город, и всякую такую парашу нес, а еще сказал, что его бы воля – всех бы утопил, как щенков.
А я, такой, ему и говорю – зашибись, что не ваша воля! А Лось, такой, ему говорит – давайте, защищайте вьетнамцев и черножопых, они уже всех свободных баб перетрахали, скоро за ваших жен возьмутся, тогда и поглядим, кто прав окажется!
Этого гундоса в погонах конкретно колбасить начало, он полез на Лося, типа, – сопляк, урою, и все такое, но его тут другие менты перехватили, успокоили. А у Лося и Мюллера крышу снесло, им обидно стало, что их топить собираются; Мюллер же больной, на всех кидаться начал, его к батарее наручниками пристегнули. Потом тетка приехала, инспекторша по несовершеннолетним, и на ментов этих сама разоралась, а нас отпустили. Еще лейтенант, когда мамаша за мной пришла, сказал, чтобы сильно меня не наказывали. А мать, такая, говорит – как это не наказывать, если они человека чуть не искалечили? А лейтеха, такой, ей говорит – еще неизвестно, кто человек, а кто нет. Вот, и мы пошли, короче…
«Честный русский человек», – подумал я.
Оберст посмеялся, сказал, что лейтенант – молодец, сразу видно, что честный русский человек, и что мы тоже молодцы. Но, к сожалению, многих русских людей оболванили, раз они ненавидят собственных детей. Еще Оберст сказал, что офигительно уважает форму, но не всегда стоит ее носить. Иногда приходится вести себя скромнее. Фишка в том, сказал Оберст, что народ на измене сидит, потому что всякие членососы-журналисты поливают грязью Движение и Идею. Что по улицам тусит до хрена гопников, которые думают, что достаточно надеть белые шнурки и побрить тыкву, и ты уже крутой. А потом эти гопники отфигачат кого-нибудь левого или бабки стрясут, или сопрут чо-нибудь, а в газетах тут же орут, что во всем, млин, виновато Движение.
Оберст спросил, мы что, собираемся так всю жизнь проколбаситься – тусоваться, глушить пиво, тырить арбузы у носорогов и махаться с московскими фанами. Мы, такие, говорим – а чего делать-то? Оберст спросил, знаем ли мы того-сего, фамилии всякие называл, но мы никого не знали. Он сказал, что это великие, млин, люди и что обязательно нам про них даст почитать и расскажет. Он спросил, куда хотим идти работать или поступать, хотим ли мы заработать конкретное лавэ, без всякого, млин, воровства и подстав. Мы, такие, заржали, уже бухие сидели.
Лось говорит:
– Куда тут, на фиг, поступать? Экзамены дорогие, ты нас, чувак, с кем-то спутал.
А Оберст, такой, не обиделся, заказал еще по децилу пивка и говорит, млин, что экзамены для лучших русских ребят потому такие дорогие, что кое-кто не хочет, чтобы мы в институты поступали и хорошее бабло потом зашибали. Кое-кто хочет, чтобы мы вечно в дерьме сидели и не высовывались, а в институтах будут всякие хачи и кацы учиться, и негры с ними заодно, и баб наших драть будут, и хаты лучшие покупать, потому что для них все льготы, а для нас – хрен без масла.
И насчет армии сказал, что надо готовиться. В смысле, не в армию, а готовиться выступить на защиту страны от врагов; это, мол, разные вещи. И те, кто составит сегодня костяк боевых дружин, они завтра сами возглавят Движение и страну. Потому что, рано или поздно, русский народ проснется и сам обратится за помощью к своим истинным защитникам. Наш народ – он очень терпеливый, сказал Оберст, он терпеливый, млин, и доверчивый. Потому что мы, русские, – добрые и позволяем всякой сволочи нас дурить.
И так, млин, зашибись он нам все растолковал, что плакать захотелось. Сидим, такие, с Лосем и конкретно тупим. Оберст спросил, понимаем ли мы, почему мы – лучшая часть молодежи. Тут мы с Лосем слегка пересрали, уж больно замутил Оберст непонятно. А он, такой, сказал, что книжек нам еще даст и что друзьям можно дать почитать, а сейчас нас домой отвезет. Он сказал, что мы лучшие, потому что не рабы.
Мы – не рабы.
Мы – будущее. Мы львы, для которых нет невозможного.
Мы – дети, творящие новый мир наперекор «нельзя».
Еще полгода назад я читал эти слова и чувствовал себя полным бараном. Теперь я стал человеком и знаю, чего хочу. Я знаю, почему мы лучшие и почему на нас надеется вся Россия. Оберст отвез нас домой и дал нам по пятихатке. Мы, такие, прибалдели, говорим – за что? А он ржет, руками машет, мол, фигня. Если очень хочется рассчитаться, говорит, обещайте, что прочтете книжки и мне потом перескажете. Учитель, млин, нашелся.
Лось, такой, задергался, говорит мне – ну его на фиг, баблосы брать, а? А Оберст, типа, обиделся и говорит, млин, что можно в десять раз больше срубить, если дурью по дискачам не маяться, а вступить в отряд и работать на благо родины.
Тут мы конкретно припухли.
«Серьезные ребята», – подумал я.
Оберст спросил, хотим ли мы познакомиться с серьезными ребятами. Он спросил, кто у нас центровой. Лось сказал, что вроде как Мюллер, но в последнее время он всех достал, потому что гонит пургу и подсел на колеса. Оберст грустный стал и говорит, что с наркотиками и водкой нам не по пути. Мы, такие, с Лосем, говорим – а с кем нам по пути?
Оберст сказал, что наркота и водка – это для гопников, а для тех, кто призван спасти страну, годится иногда выпить благородного пива. И не в одно жало, а в компании преданных соратников. И что мы можем позвать пацанов, и все приходить в субботу к нему в кафе. И телефон дал, если что. Баблом помочь или насчет ментовки. Мы спросили – а как можно бабок срубить, чтобы не сесть? А Оберст сказал – есть вариант.
Надо одного носорога заставить просраться.
А Лось, такой, ржет – какие проблемы? Он. когда набухается, как буратино дурной, становится; шлакоблок, короче. Я как-то сразу, млин, просек, что геморрой наживем нехилый, но вслух не сказал. Уж не знаю как, но просек.
Проблемы в том, сказал Оберст, что отмудохать носорога мало. Надо сделать так, чтобы он свою вонючую семейку собрал и из Питера навсегда свалил. Надо сделать так, чтобы все его кунаки сраные, мафия черножопая, на измену сели конкретно. Я спросил – семейку? Значит, надо накидать не хачу, а его семейке?
Вот именно, заулыбался Оберст.
У хача две дочки.

ЗАПАХ КРОВИ

…А с женщиной вышло совсем не смешно.
Три недели назад Бродяге Маршу показалось, что под нами сухо, и судовой навигатор отчитался о сплошном скальном массиве. Все помнят, что стало с Бродягой Маршем. Его монера провалилась, как ложка в черешневый сироп, даже не чавкнула. Остальные машины турмы зависли на подушках, пилоты успели отреагировать. Мы сидели в седлах шагателей и видели, как погиб наш декурион.
Через девять минут подогнали спасатель с буром, но спасатель чавкнулся точно так же, хотя до этого, в трясинах Хеопса и в озерах жидкого галенита на Малой Октавии, техника действовала безупречно. Спасательный диггер пробивает дыру в любом материале, весь вопрос в скорости.
Так считалось раньше. До встречи с «капризом К-4», как обозначено явление в нынешнем реестре.
Сизый язык, восемь миль в длину и три в ширину, медленно ползущий по направлению к океану, а примерно по центру языка – явно искусственное сооружение, похожее на доисторическую нефтяную платформу. Бродяга Марш дважды облетел объект на малой высоте, потом выкинул щупы, и щупы подтвердили показания эхолота – внизу базальтовая плита. Радиация – ноль, биологическая угроза – ноль. Самое дикое, что связь функционировала идеально и диспетчеры на экранах триремы увидели то же, что и Марш, и все мы. Громадное сооружение, вроде металлического гриба на толстой ножке, с лестницами, тоннелями, трубами и посадочными пандусами. Как минимум, триста футов высотой. Такой комплекс не построишь за неделю и не вырастишь из кристалла. Это сбило всех с толку. Наверху затеяли спор, обрадовались, что нашли следы серьезных технологий, это переворачивало все представления о планете, но в суматохе забыли об осторожности. Бродяга завис футах в двадцати от земли, совсем близко к тому, что он окрестил «буровой платформой». Он был один в маленьком разведботе и потому мог позволить себе рисковать.
Он передал, что на аппарели нижнего яруса, точнее, на косо торчащей, полукруглой пластине, отдаленно напоминавшей посадочную аппарель, у самого края, видит женщину в белой тунике. Он приблизился к поверхности земли, сизому мертвому камню, и камень прыгнул ему навстречу…
Так показалось нам издалека. Естественно, никакие женщины в белом там не бродили. Учитывая, что туземки в тех краях вообще не носят белое и мало похожи на нормальных женщин. Пока ждали диггер, почти стемнело; наши боты кружили поблизости, доставляя на орбиту тысячи снимков того, что Марш обозвал «буровой платформой». Я просил разрешения на высадку у центуриона, и другие ребята тоже просили, но нам отказали. Я просил выпустить нас не на землю, а прямо на верхний этаж этой самой «нефтяной» платформы. Платформа тем временем росла, расширялась беззвучно, выбрасывая в стороны все новые псевдометаллические секции, штанги и профили. Это не мог быть металл; какой же металл в холодном состоянии способен так гнуться?
Впрочем, на Бете многое неправильно.
Диггер опустился уже во мраке и провалился в камень после первого же залпа буровых патронов. Хорошо, что он был полностью автоматический, оператор находился в выносной монере. А еще спустя час начала погружаться в жидкий камень и эта искусственная громадина, высотой со стартующий звездолет, которую так и не отважились потрогать. Плавно, беззвучно утонула, вместе с диковинными скошенными башнями, решетками, раструбами и замершими вертикальными транспортерами…
Бродяга Марш должен был идти на повышение и возглавить Отборную центурию разведки. Он презирал гибридные протезы и усилители зрения. Кроме него полегли сотни достойных парней, сгинули в хитроумных ловушках этой чертовой Беты, пока мы не догадались, что подлые горожане…

3
ДЛЯ НАС НЕТ СЛОВА «НЕТ»!

Я знаю, зачем жить, и для меня совсем не важно, как.
Ф. Ницше

Я сказал пацанам про Оберста – мол, так и так, есть конкретный чувак, зовет побазарить, пивка попить, да и башли срубить можно. Только я сразу понял, что ваньку сморозил, потому что Мюллеру нельзя такое говорить. Он же чеканутый, кидается сразу, а Ильича тогда не было. Мюллер сказал, что ему в лом переть на другой конец города, чтобы хлебнуть теплого пива, да еще неизвестно, может, это менты на понт берут. Мюллер прогнал, что есть конкретная тема – отфигачить уродских растаманов после концерта и бабла стрясти. У них там как раз в ДК Газа, фигня какая-то намечалась – всякие ублюдочные ниггеры прикатили, млин. Как назло, в этот день.
Но вышло так, что мы к Оберсту не поехали, а он нам опять помог.
Роммель, Фриц и другие Мюллера послушались. Мы с Лосем сперва решили, что не будем от коллектива, млин, отбиваться и пойдем вместе со всеми. Только я все равно Оберсту позвонил. Это, типа, в среду было или в четверг, уже не воткнусь точно. Еще кто пошел, дай прикинуть?
Еще Зима был, Латыш, Томас и оба брата Борисовы, эти вообще отморозки, я с них фигею. Раньше клей нюхали, пока к Ильичу не прибились, он их отучил. Ильич живо мозги вправил, вдолбил им, что мы наркоту не признаем и водяру тоже. Тогда Борисовы втихую на какую-то дурь перешли, с утра торкнутся по децилу, и – глаза в кучку. Оба, млин, из спецшколы, ну, этой, для особо одаренных, млин. При них, в натуре, такое говорить нельзя. Я слышал, Борисовы своего черепа даже отлупили раз. Он бухарик у них, полез как-то по карманам, бабла на водяру не хватало, ну, у сыночков и тырнул. Они его отмудохали, потом чуть в колонию не загремели.
Не, меня конкретно не втыкает с такими жмурами хороводы водить, но тогда выбора не было. Мы ж не хотели с Лосем вдвоем лыжи навострить, типа обосрались.
Потому что мы – белое сопротивление.
Для нас нет слова «нет».
Мы умеем ждать момент, когда надо прыгнуть! Ну, поперли мы с этими бакланами, хотя все равно, млин, забойно вышло. Братья Борисовы еще двоих кренделей привели и девчонку. Мюллер с Ильичом тоже баб хотели позвать, но вышло так, что пришла только ильичевская Стелла. Хотя Ильич вспоминает, что она его телка, только когда бухой, а трезвому – ему насрать с кем она трахается. А Борисов-старший, Шварц его погоняло, потому что на Шварцнеггера похож, он прогнал такую фишку, что его телку каждый может отодрать. Она из какой-то загородной путяги, только на учебу давно забила. Короче, эта шняга всех так проперла, что, может, с бабами что обломится. Томас, Зима и Роммель – они ж вообще мелкие, небось сосаться-то толком не умеют…
Ну, я не стал больше про Оберста говорить, что он нас в гости ждет. Дернули по пиву и помчали. А Лось, такой, мне говорит – Ильича нет. Может, заскочим к нему, позовем к Оберсту? А если Ильич согласится – бортанем остальных, ну их на хрен! Если Ильичу в кафе понравится, то он пацанов лучше нас уговорить сможет.
Я согласился. Мы с Лосем даже не обкашляли, на хрена вообще к Оберсту переться. Надо, и все. Мы-то понимали, потому что уже там были. Мы понимали, что не хотим обкумариться, как Шварц, и до тридцати лет махаться после матчей.
Потому что мы – борцы.
Мы – единственная зеленая ветвь.
Мы – спасение белого человека.
Мы с Лосем за Ильичом заехали. По пути еще я просек, что зря едем. Звоним, такие, никто не отпирает. Стучим, млин, вдруг смотрим – замка нету, на фиг. Заходим, такие, Лось говорит, мол, – вдруг что, сразу назад. А Ильич в коммуналке живет, там этих комнат и соседей – усраться можно. Нашли мы его, придурка, он никакой. Стелка в наушниках, трясет башкой. Я, такой, говорю Лосю – пошли отсюда, на хрена нам это говно нужно?
А Ильич, такой, – ты кого говном назвал? А сам качается, харя пьяная. Пива, прикинь, ящик, наверное, высосал.
А Лось, такой, на меня смотрит, млин, типа, что делать будем? Драться, что-ли, с ним? Я сказал – Ильич, замнем, я не говорил, ты не слышал. И тяну Лося за собой. Вышли, такие, Лось говорит – Ильич задрочил, и другие задрочили. Фигли мы всякой парашей маемся, а Ильич совсем дятлом стал. Был конкретный пацан, ведь он же первый в прошлом году, на день рождения фюрера предложил колонной выйти, и с «легионом» знаком, и с «бригадами»…
И сам был против махачей всяких, сам Мюллера, придурка, уговаривал, чтобы вместе с «легионом» нормальную демонстрацию устроить, без повязок там, без флагов, а с четкими требованиями. Пацаны из «бригад» ему плакаты тогда обещали, с картой России, про абрамовичей всяких из Кремля, и листовки еще, сколько Путин хачиков в страну напустил. Еще обещали бабла подкинуть, и жрачку обещали организовать, если подтянемся. Все из-за Мюллера, мудака, сорвалось. Он же вечно хочет главным быть…
Я-то, дурак, Ильича больше всех Оберсту похвалил, а хвалить некого. Видать, в черепа своего Ильич пошел, уже понятно, что бухариком станет.
А Стелла выбежала, такая, и с нами поехала. К Шварцу сначала зарулили, млин, там подвал классный, ну, остальных подождали. Фриц и Роммель приперлись, бакланы, у Роммеля труба нехилая, в тряпке, а Фриц, как всегда, с прутом. Приперлись, такие, и давай на Шварца наезжать – мол, на тему его телок знакомых. Тут, смотрим, Мюллер выходит, мокрый весь, раздетый, в майке, млин, а потом младший Борисов и еще кто-то. Они там, короче, на троих эту шварцевскую телку уже раскрутили, а Фрицу и Роммелю ни хрена не досталось. Фриц, такой, заплакал, типа, нас бортанули, все дела, и Зима с ним на пару…
А шварцевская Ленка – клевая… Без лифчика, на фиг, вообще без ничего, в свитере Борисова-младшего сидит, такая, ржет и пиво пьет. Ни фига, говорит, больше не хочу, отвалите, уроды. Роммель сунулся раз, типа, – фигли меня эта щелка посылает? А Мюллер говорит – Роммель, не грузи! Пошли бакланов волосатых отмудохаем, я тебе там сам телку найду!
Дернули мы, короче, еще по стакану, пошли. Я про Оберста позабыл почти, и про то, что башка болит, и про сны дурацкие; зашибись, весело стало, млин!
Дождались шлакоблоков этих, после их вонючего концерта. В садике пива попили, мы с Лосем со Стелкой по очереди сосались. Лось, придурок, обкончался весь, типа, – поехали к Коляну, ко мне, то есть, потому что свободная комната есть. Я, такой, говорю – Лось, ты охренел, в натуре, у меня черепа дома. А Зима говорит – типа, Стелла, млин, на хрена ты с этими чудаками на букву «м» паришься? Ты же раньше сама с панками зажигала. Бросай, ржет, этих бритых, на фиг, поехали со мной, я ради тебя в рэперы пойду!
Все оборжались, короче. Зима – он приколист, охренеть! Из него рэпер, как из меня, млин, Киркоров! А Стелла, такая, прикинь, говорит – я, типа, целуюсь только с патриотами и слушаю только «стрит».
Хорошо так сказала, конкретно.
Тут приперся Томас и сказал, что несколько дятлов с телками через парк идут. Скачут, уроды, с дредами своими вонючими, в шапках вязаных. Небось решили в метро не спускаться, а на проспекте все маршрутки заняты, вот и поперлись, млин, свободную тачку искать.
Был такой момент, словно в башке искрануло. Короче, еще до того, как Томас про дятлов сказал, я заранее это просек. Все до конца, точно в кино ускоренном увидел, с начала и до конца. Как мы их лупим, и как потом удирать придется. В тыкве такая лабуда началась… Не пойму, короче, то ли мы в парке собираемся дятлов мочить, то ли мне все еще снится, будто я, хрен знает где, в фиолетовой грязи совсем других гадов мочу… но я напрягся, млин, шеей подергал, и вроде прошло. Рановато в дурку.
Пересрал даже слегка.
Зашибись, сказал Мюллер, сплюнул и вытащил цепуху свою. Фриц дал мне прут, хотя я сначала не хотел. Поглядел я на Лося, а он бухой уже здорово, бутылки три за мой счет всосал, уродец. Хрен с ним, что пьяный, так еще ботинки мне обоссал, гундос. А Стелка ржет, млин, и Борисова телка тоже. Ленка, кстати, ничего такая, я ее раньше не видел. Я решил, что потом у Мюллера надо будет спросить, где братец Шварца такую откопал. Он же сам урод, прыщавый весь, руки, млин, порезаны, и говорят, что даже в своей спецшколе одни жбаны хватает. Дерется, правда, классно. Помню, как он «динамовцев» мочил…
Их было пятеро, хип-хоповцев этих задротных. Три пацана и две телки. То есть на проспекте их было много, но в этот раз мы большой шоблой не собирались.
– Э, стоять, – сказал Томас.
«Мальчики, не надо», – подумал я.
– Мальчики, не надо, – телки тут же забздели.
– Чо «не надо»? – передразнил Шварц. Он с братом и Фрицем зашел сзади. – Чо «не надо»?
– Дайте нам пройти, мы не хотим проблем, – заблеял волосатик.
– Отойдем, базар есть, – сказал Латыш.
А Томас уже вернулся, там, за сквером, замок с подвала сковырнул. Хороший подвал, теплый, и бомжей нет.
То что надо.

ЗАПАХ КРОВИ

…Пока мы не догадались, что мерзкие аборигены играют с нами в подлую игру. Мы поступали благородно, как свойственно белой расе, но столкнулись со страшной подлостью! Когда десантировались в городе Ящеров, потери личного состава оказались больше двадцати процентов, а нападавших так и не нашли. Многих ребят сожрали кислотные жуки… именно так, сожрали, не дав даже развернуться в оборонительную фалангу. И снова местным аборигенам удалось выйти сухими из воды. Легат назначил расследование, уже через шесть часов в городе Ящеров сбросили турму «черных кавалеров» и комиссию из Бюро развития, но нападавших так и не нашли. Исходя из характера ранений, искали злобных демонов, с клыками, как у ядовитых змей, но это была ошибка…
Я сразу сказал ребятам, что надо было потрясти горожан!
Туземцев выволокли из их ущербных жилищ, потоптали их скотину, пожгли огороды, несколько штук пришлось поставить к стенке, но даже без комиссии стало ясно – не могли эти щуплые красноглазые альбиносы сами такого натворить. Красноглазые альбиносы из города Ящеров – они, во-первых, совсем не агрессивные, в отличие от северных, во-вторых, у них в халупах не нашлось оружия страшнее, чем навозные вилы. Потом на болотах, окружавших город, мы сумели прикончить парочку кислотных жуков, но до полевой лаборатории их не донесли – гнусные твари рассыпались, растеклись, как желе.
Ясно одно – горожанам кто-то помогал.
«Черные кавалеры» мигом повесили каждому туземцу по декодеру и назначили городскую администрацию из числа местных старичков, хотя те не слишком стремились войти в состав правительства. Затем мы осушили болота, где якобы скрывались кислотные жуки. Якобы, потому что никто этого так и не доказал. Мы осушили болота, которые здесь булькали и воняли несколько тысяч лет. Осушили и залили пенобетоном, вокруг города стало сухо и тихо.
Вновь назначенное правительство получило в распоряжение мясные пайки, теплые полы в наспех построенном дворце, вино и даже два списанных мобильных катера. Однако, вместо благодарности, дремучие туземцы пытались протестовать, когда диггеры начали закладку обогатительного комбината и осушение болот. Через декодеры они верещали что-то о грозном боге-Ящере, который не позволит ранить чрево планеты, ибо планета – только его любовница, и больше ничья…
Ничего, заявил тогда легат. Мы их заставим любить порядок. Легат выступил по дальней связи, мы прослушали, а я опять сказал ребятам, что дело не в змеях и не в жуках. И декуриону сказал, что следует скальпировать каждого пятого урода среди горожан, а лучше – каждого третьего, и все станет тихо! Ребята тогда посмеялись, а декурион утащил меня в бот и один на один объяснил, что, поскольку мы несем в этот мир идеи свободы и демократии, то нельзя так прямо высказывать свои идеи, хотя в целом он разделяет и поддерживает, и все такое…
Слабак. Хотя командир он неплохой.
…Медики из Бюро развития забрали всех убитых и раненых из числа первых манипулариев, так положено. Родители и товарищи никогда не будут роптать, все же понимают – нельзя прикасаться к раненым на чужой планете. Особенно если чьи-то челюсти насквозь прокусили пластиновый скафандр, рассчитанный на открытый космос и близкий взрыв ядерного боеприпаса…
В городе Ящеров, вроде бы, мы победили, осушили болота, и горные комбинаты начали добычу цезерия из недр, но тишина длилась до тех пор, пока…

4
ВЛИПЛИ НАТУРАЛЬНО

Не мешайте слабым умирать.
Ф. Ницше

Рэперы могли бы ноги сделать. Конкретно могли бы ломануться, но остались. Западло им было перед телками своими обосраться, ну и пошли за нами. Как в кусты зашли, Фриц, такой, прутом сразу одного зафигачил, а потом повалил, на хрен, – и давай ногами. Второй, типа, соскочить хотел, но Шварцы его мигом убрали.
Подножку поставили, в лужу харей ткнули, Мюллер цепью как врежет, ну капец! Зима ему «мартенс» на голову поставил, на щеку, чтобы тот встать не мог, а Томас руки сзади держит…
А дятел этот, второй, здоровый, которого Фриц повалил, вскочил вдруг, граблями машет, млин, Латышу бровь разбил и Роммелю губы. Тут я ему в ноги бросился, младший Шварц руку держит, а старший в щи ему, раз, другой, то ли кастетом, то ли чем, я не видел. Дятел сложился, за харю держится, воет; мы ему еще по жопе надавали. Одна из телок прыгнула на Шварца с ногтями, рожу ему вспорола, дура. Нашла, млин, на кого прыгать!
Шварц ее за волосы взял и так о стену приложил, что больше не царапалась. А Мюллер только кричал, чтобы ножами их не трогали, млин, чтобы на мокруху не подписывались из-за дятлов этих.
Бабы орать начали, а там еще через парк придурки какие-то тащились, но никто не встрял. Так всегда, никто не подходит, на измене сразу, как мочилово заметят. Ильич как-то оборзел, когда мы со «спартаковцами» махались. Начал он, короче, матом орать, ну, на прохожих. Просто так, прикинь, бакланы какие-то шли, взрослые, лет по тридцать, и ни фига! Ильич посылает их, ржет, а они идут, типа, не замечают. А один динозавр с клюкой даже сказал – так их, врежьте им ребята! Это он насчет дуриков московских, мол, не фиг к нам в город ездить! Мы тогда деду, млин, полбутылки «Разина» оставили. Ясное дело, патриот, не засранец какой-нибудь…
Запинали мы этих волосатиков вонючих, даже скучно было. Я маленько пересрал, что Мюллер того козла в луже до смерти замочил, цепью своей. Тот лежит и вообще ни фига не шевелится, мордой в воде, и промокло все у него, свитер, брюки. Роммель еще сверху на нем попрыгал, а Борисов-младший предложил: давайте их обоссым, а Шварц сказал – сперва карманы вывернем.
– Поднимай их! – приказал Мюллер.
«Не надо, ребята…»
– Не надо, ребята! – заскулила рыжая.
– Томас, дай ей в щи, чтобы заткнулась!
Мы их подняли и потащили за ограду, к подвальчику, где замок скинули. А телки их плакали, одна все кричала: мальчишки, ну не надо, ну отпустите… А Зима и Роммель схватили эту дуру за волосы и разбили ей рот. Она стоит и харкает кровью, а Зима ей джинсы начал снимать, придурок! Роммель сказал – будешь орать, сука, навсегда щи испорчу! А Мюллер дал ему поджопник и сказал, чтобы телок не трогали. Рыжая сразу заткнулась, они могли бы свалить, но пошли тоже с нами, почти подгонять не пришлось. Бабы же вечно на измене, что им морду порежут.
Там тоже, за парком, прохожие шли, дятлы всякие, но никто ни хрена не сказал; сделали вид, будто ничего не замечают. Темно уже было, но нам улицу пришлось переходить. Один только раз пацан этот в красной кофте, которому Фриц башку прутом рассадил, сбежать пытался. Вырвался, короче, но Шварц ему перо показал, и тихо до подвала дошли. А когда дошли, оказалось, что тот здоровый, что двум нашим рожи разбил, он, типа, черномазый наполовину или на треть, хрен его разберет. Но не хачик, это точно, а скорее, папашка из ниггеров был.
А Мюллер сказал – пускай наши девчонки домой валят, но Стелла заявила, что останется. А подружка Шварца тоже сказала, что хочет посмотреть. Мы тогда телок в углу посадили и велели Зиме присматривать, а хип-хоперов уродских на колени поставили. Мюллер спросил:
– Что, гомосеки долбаные, ниггеровский музон слушаем?
Все заржали. Этот, что чуть в луже не утоп, в штанах уродских, шепелявит:
– Это не ниггеровская…
– Ах ты, чмо! – Шварц ему в щи как заедет, тот и откинулся.
– А прикид яйца не жмет, собака?
– Сколько вас учить, дятлов, что в нашем городе по улицам в этом говне ходить нельзя?!
– Латыш, дай веревку!
Веревки не было, но на трубах там проволока валялась. Латыш с Роммелем целый моток, млин, принесли. Мы черномазого этого прикрутили, он никакой был. Остальных двоих Мюллер сказал отмудохать, а с этим, мол, еще побазарим, больно наглый. Отмудохали мы их кайфово.
А телок Зима и Роммель предлагали по кругу пустить, рыжая разоралась, короче, в трубу вцепилась, не оторвать, и тут Борисов-младший ей по ребрам ботинком засадил. Я сказал Борисову, что баб бить не полагается, и Лось ему сказал, что он – говно. Шварц-старший сперва на нас с Лосем попер, но Мюллер тоже с цепью выполз, и тот притух, брата своего отозвал, короче.
А рыжая, млин, так и выпала в осадок, лежит и не дышит. Латыш, такой, заржал и говорит Борисову – вот сам жмурика и дери! А Мюллер говорит – на хрен, оставьте эту телку, пока не сдохла. Но она не сдохла, я подошел, посмотрел.
– Что, манда, чуркам давать научилась, а с нами не хочешь? – спросил Фриц и дернул ее за волосы.
Но базарить там не с кем было, глаза у дуры закатились, вся рожа в земле и стеклом порезанная, а потом еще ее стошнило. Стелла ильичевская сперва хихикала, а потом сказала, чтобы рыжую не трогали, потому что у нее припадок. Никто ее и не собирался трогать; очень нужно с заблеванной дело иметь!
А вторая, тощая, запела, что все сделает, лишь бы не били. Зашибись, сказал Лось, да кому ты нужна, Аура. Поставил ее на колени тоже. У этой дуры все краски ее по роже потекли, некрасивая стала, и сережка одна порвалась вместе с ухом. Это Роммель, дурак, постарался. Они с нее содрали куртку, потом Шварц сказал, чтобы сняла майку сама.
«Снимет», – подумал я.
Она, млин, заплакала опять, но сняла. А Мюллер снова прогнал такую тему, чтобы ее не трогали. Он как почуял, Мюллер, что пора было валить. Обычно Мюллера все слушали, особенно без Ильича, но сегодня с нами были Борисовы-придурки, им Мюллер по фиг, а Зиме и Роммелю бабу обещали. Если бы Мюллера послушали, млин, не влипли бы в такое дерьмо. Я снова увидел заранее, но ничего не сказал. Мне было интересно поглядеть, чем все кончится.
Натурально ведь влипли.
Я тоже хотел сказать нашим, что уродов мы отлупили и пора сваливать по домам. Но не сказал, мне же тоже поглядеть хотелось, как Мюллер этого полуниггера допрашивать будет. Но дура эта, тощая, сама раздеваться начала, мы с Лосем, такие, переглянулись и офигели. Я так ее вообще трогать не собирался, очень мне нужно; мне Стелла подмаргивала, что вместе поедем! Но Томас и младший Шварц совсем с катушек соскочили, как гопота голимая.
Шварц приказал, чтобы она раком встала, а потом – чтобы сиськами трясла. Я Шварцу сказал, что баб трогать нельзя, но он меня не слушал. Тут черный этот баклан очнулся, из проволоки как-то вывернулся, но Фриц ему прутом опять по кумполу дал, и все заржали. И часы у этого баклана с руки снял, и ремень хороший, кожаный. А Мюллер сказал – оторви ему пуговицы на его сраных штанах растаманских, пусть с голой жопой останется.
Сиськи у нее ничего, такие, были. Она на девчонок наших уставилась, думала, что они заступаться начнут. Но они только пиво тянули и молчали. Потом Томас ей дал по роже, несильно, сказал, чтобы разделась догола и чтобы отсосала у всех по очереди. Она заблеяла что-то, типа, не умеет, и что принесет нам денег, куда скажем, а Шварц сказал – прикинь, она стебется над нами! Тогда она упала, а Зима рядом сел и стал ее, мудак, успокаивать, гладить стал. А старший Шварц, млин, ему говорит – ты опух, что-ли, тащишься от ее скулежа? Если не можешь ее заставить взять в рот, так отойди, дай другим!
Мы с Лосем отошли и закурили. Надо было делать ноги, но западло делать ноги при всех. Я решил ждать. Тыква разболелась от их воя, ни вздохнуть, ни пернуть. И снова почудилось, словно я в железных ботинках по кровище шлепаю…
А телка эта все ревет и повторяет – мальчики, ну не надо. И жопа у нее в окурках, грязная вся. А вторая, млин, тоже очухалась и снова реветь начала, дергается, как в припадке. Хотела уползти, но Роммель ей на пальцы встал, говорит – ты куда, сука? Она мордой вниз легла и больше не рыпалась. Я сказал Роммелю, чтобы ее не трогал, что баб трогать – западло. Он сперва погнал пургу, типа, про мудаков, которые его учить будут, но Лось его спросил – ты кого мудаком назвал? Роммель – малолетка еще, а борзеет не по делу. Слушать должен старших, а не возбухать!
А Лось ко мне подошел и тихо так в ухо пыхтит, что не нравится ему все это и что рыжая ни хрена не отдышалась и вся в блевоте; как бы, правда, на мокруху не попасть…
Я ничего не успел ответить, а Шварцы оба, уже с телки джинсы и трусы стянули, а Томас лифчик ей порвал. Она голая осталась, стоит, синяя вся, руками закрывается и воет. Шварц толкнул Роммеля и сказал, что тот первый. А Роммель никогда не пробовал, пересрал, стоит перед ней, красный весь, и не знает, что ему делать. А Томас ржет и не может остановиться.
Орали все, как придурки, и не услышали, что там на улице. Видать, кто-то из жильцов ментовку вызвал. Я не стал вязаться со Шварцем, потому что уже чуял, чем все кончится. Никто никого трахать не будет, а придется валить, и как можно скорее…
Короче, я как чуял, что западло вылезет. Заревело сверху, там дверь наперекос висела. Латыш ближе всех к лестнице стоял, он первый увидел, что ментовский бобик причалил, и надо ноги делать. Мы ломанулись, но младший Шварц и Зима не успели. Мы с Лосем рванули через парк, напролом, отдышались в каком-то дворе. Уже темно было, и фонари не горели.
Сидим, короче, слышим – топает кто-то. Оказалось – Мюллер. Лось говорит – стоять, придурок! А Мюллер, такой, – как завопит, типа, на хрена пугать! Мы заржали, но невесело было, из меня уже пиво все вылезло, холодно стало, зубы, млин, стучат, и ноги промокли.
«Фриц и бабы убежали», – подумал я.
Мюллер сказал, что Фриц и Латыш с бабами убежали через второй выход; там дальше был лаз, а Зиму и дурака Борисова повязали. Ничего сделать было нельзя, млин, сапогами запинали, волки позорные, хари им разбили. Лось сказал – вот суки, фигли делать теперь? А Мюллер, такой, помолчал и говорит – это все херня, хуже другое. Одна из шалав растаманских, оказывается, с Зимой в параллельном классе раньше училась, млин.
Ну, мы не сразу воткнулись, а потом меня эта фишка зараз прибила. И Лось тоже офигел, зубами стучит. Мы, такие, спрашиваем – а какого хрена этот мудак раньше молчал? Мюллер говорит – а он ее разглядел только при свете, когда в подвал пришли.
– Это капец! – заблеял Лось. – Зима и Роммель рядом живут, разом мудаков повяжут!
– Да всех повяжут, не парься! – Мюллер сплюнул и закурил. – По хатам лучше не соваться.
– Думаешь, Зима всех продаст? – спросил я.
– А тебе яйца сапогами заплющат, посмотрю, как запоешь!
– Смотрите, это Фриц! – закричал Лось.
И точно. Это был раздолбай Фриц, ковылял себе спокойно, вдоль ограды двора, по свету, типа, вышел на прогулку. Мы стали свистеть и махать ему, но только напугали. Пришлось мне из тени вылезти и дятла догонять. У Фрица была такая видуха, словно ему по жопе танк проехал. Он меня заметил, млин, и чуть не обосрался от радости.
– Я на трубах спрятался, – заверещал он. – А потом под забором лез, а потом…
– Плевать нам, где ты лез, – оборвал из темноты Мюллер. – Они Шварца и Зиму увезли, не видел?
– Не… не видел. Но Шварц, младший, я слышал, кричал, что ни при чем, что его заставили…
– Вот сука, – сказал Мюллер. – Этого гондона на раз раскрутят… Бабы всех вложат, как два пальца…
– А что же делать? – Лось мигом пересрал, чудик. Его трясло, как будто мороз стоял за двадцать, а не лето. – Как теперь домой?..
– До-омой, до-омой! – тонким голоском передразнил Мюллер. – Говорил я вам, мудакам, что надо было в парке им звездюлей накидать, и – деру!
У меня в башке снова щелкнуло.
– Я знаю, что делать, – сказал я. – Я знаю, кто нам поможет, – я поглядел на Мюллера и вдруг понял, что он бздит еще больше нашего и что он больше не сможет командовать. У Мюллера такой папаня, что не забалуешь, на раз харю раскроит кому угодно. Он на тыкву инвалид, млин, в горячих точках воевал, лучше не попадаться.
И мы поехали в кафе. К Оберсту.
Больше ехать нам было некуда.

ЗАПАХ КРОВИ

…Хотя нейтральных на этой войне нет. Мне понравилось, как здорово сказал на эту тему префект лагеря на слете, перед самой отправкой на дрейфующую базу. Префект лагеря немолод, он обжег лицо и потерял ноги на Гамме Кентавра, заработал платиновую перевязь за спасение наших заложников в каньонах Юноны, но благодаря гибридным протезам остался в строю.
– Ребята, я горд за вас! Вам предстоит вписать имена в славное будущее конфедерации! Большинство из вас отправят на Бету Морганы, – зычным голосом прокричал наш славный префект. – Это тяжелая проверка на прочность. Это работа для настоящих мужчин, хотя среди вас, насколько я вижу, есть и достойные девушки. У меня мало времени на сантименты, ребята… Вы отправитесь защищать наши завоевания и наши идеалы туда, где о них вытирают ноги. Вы должны быть мудрыми и осторожными, но никогда не забывать – нейтралитета не бывает. Кто говорит, что нейтрален, – тот наш враг. Я был на Бете трижды, чтоб ей сгореть!.. – По рядам курсантов пронесся сдержанный смех. – Я лично допрашивал северных альбиносов, которые травили наших инженеров ядовитыми грибами и ящерами. Я предлагал им участие в прибылях, предлагал вакантные места в администрации и субсидии на открытие торговых лавок. Они отказывались. Ребята, для них священное право частной собственности – пустой звук. Альбиносам наплевать на наши машины, ткани и продовольствие, никто из них не пожелал занять высокую должность в мэрии. Стоило нам ослабить контроль – они снова подло напали на нас и убили восьмерых…
Подумаешь, восемь человек. Это ерунда по сравнению с тем, что творится сейчас.
…Впрочем, кому-то кажется, будто три месяца назад было гораздо хуже. Тогда еще верили в приборы и в прежний опыт. Первая обогатительная компания вела тихую войну за контракты с «Объединенными технологиями», а за контроль над Южным полюсом воевали сразу Вторая обогатительная, «Свободные рудники» и Концерн Тришаха. Акции ползли вверх, завозилась техника, на орбиту срочно стягивали грузовой флот. Кажется, из торгашей и производственников всех мастей только ленивый застрял тогда на Тесее, не чувствуя конъюнктуры. Надо было торопиться. А на поверхности планеты автоматы за два часа строили лагеря и бурили скважины, за сутки прокладывали десятки миль шоссейных и релейных дорог, за неделю был собран первый обогатительный комбинат. Передовые отряды десанта заводили контакты с теми, кого принимали за разумных, уничтожали тех, кто казался тупым жвачным животным… и пропадали сотнями. Пропадали партии геологов, картографов и тех, кого можно назвать дипломатами.
Тысячи полегли в борьбе за торжество закона.
Совесть у сенаторов конфедерации чиста. Мы двадцать раз предлагали туземцам мир и сотрудничество, предлагали помощь в образовании, строительстве и подготовке кадров. Мы зубрим их чудовищные языки, пробиваем просеки, осушаем болота и даже мирим соседей, враждующих между собой…
А они подписывают соглашения и убивают послов. Похищают инженеров, медиков и пилотов. А в Бюро развития все никак не могут поверить, что это местные насылают глюки. Этих белоручек из Бюро развития отправить бы вместе с нами в город Висельников, где нам пришлось…

5
ДЕТКИ В КЛЕТКЕ

Чтобы нация оставалась здоровой, она должна воевать каждые двадцать пять лет.
Б. Муссолини

– Клал я на вашу дисциплину, – выпалил Фриц. – Меня в школе задрочили, вы еще тут!
Оберст поглядел на него, как на кучу дерьма, но возражать не стал. Он нарочно базарил только со мной и Лосем, а еще с Роммелем. Роммель к нам прибился, вырвался от ментов как-то и тоже поехал. А Фриц злился, что из него ноль на палочке сделали, и оттого еще больше возбухал. А Мюллер только курил на халяву и вообще на весь вечер язык в задницу запихал.
Ну, насчет Мюллера мне с самого начала ясно было. Он же строить всех привык, особенно когда без Ильича. А тут, млин, строить никого не катит, того и гляди, самого запрягут.
– Перед девчонками хотели покрасоваться? – спросил Оберст.
На самом деле его звали Сергей… а отчество я забыл. Но ему погоняло «Оберст» нравилось, и когда в лицо так называли – не обижался. Фельдфебель как-то рассказал, что один раз, случайно, был у Оберста дома, так офигел. Тот по форме, по орденам, по танкам немецким классную коллекцию собрал. Фанат, короче, еще круче, чем футбольные. Фельдфебель сказал, что Оберст позырить разрешил, а если что потрогаешь – убить может. У него там, короче, целая полковничья форма есть, с медалями, с крестами железными. Фиг его знает, но где-то надыбал. Фельдфебель прогнал, что форма больших бабок стоит, хрен где найдешь.
Может, оттого и кликуха такая…
– Вовсе не из-за девчонок, – завелся Лось. – На хрена нам они, у нас и своих хватает. Просто задрочили растаманы хреновы…
– Задрочили, говоришь? – Оберст подлил нам пива. – Вы что, так и будете на них с прутьями кидаться?
– А что делать-то? – влез Мюллер. – Если не мы, то кто этим козлам объяснит, как жить надо?
– Наш человек, – рассмеялся Фельдфебель.
– Человек наш, честный, порядочный, – без приколов отозвался Оберст. – Искренне болеет душой за народ, за родину, но проблема-то не в растаманах. Проблема в системе, разве не понятно? Если ублюдочная власть поощряет музыку ниггеров, то с кем надо бороться? Если в институты за деньги берут одних хачей, а русские ребята катают для них асфальт, то кто виноват? Если девочек подкладывают арабам, а у наших парней не хватает зарплаты, чтобы сводить любимую в ресторан, то с кем надо драться? – Оберст продырявил каждого из нас взглядом.
Я хотел ему возразить, что втыкаюсь, и все верно, но непонятно, как именно бороться.
– Так что, растаманов не трогать? – малость офигел Лось. – А рэперов тоже? И панков, и прочих говнюков? Так пусть и шатаются, засоряют город?
– Ага, еще толкинисты, готики, гондоны всякие, – замельтешил Роммель.
– Ты нарочно притворяешься тупым? – хихикнул Фельдфебель. – Всю эту срань надо гонять и гонять, чтобы ни секунды покоя им не было. Но надо быть осторожными. Народ за нас, простые люди всегда за нас, всегда прикроют и поддержат…
«Но не менты», – подумал я.
– Но не менты, – покивал Оберст. – Менты прислуживают ублюдочной системе, а систему оплачивают носороги и абрамовичи. Они же оплачивают газеты и телевидение, поэтому честному человеку не выступить с экрана. А простые русские люди всегда за нас, но их насилует и спаивает шайка отморозков.
– В ментовках, кстати, тоже многие нормальные пацаны! – встрял Лось. – Один раз мы панков отмудохали, так нам менты еще и спасибо сказали! В этот раз нам просто не повезло, что телка знакомая…
– Вот здорово! – заржал Оберст. – Троим вы лица попортили, они утрутся и домой, баиньки пойдут. И хрен вы им помешаете завтра снова в штанах ущербных разгуливать. А вам теперь домой нельзя, живо заметут.
Мюллер заткнулся, а фигли скажешь? Все так и есть. Если та телка настучит – менты уже не слезут. У Мюллера, кстати, черепа вообще дикие, что мать, что отец. Мать на Мюллера запросто может с ремнем или с дубиной какой броситься. Весной утюгом ему по кумполу приложила, правда холодным. А если ментов на пороге завидят – точно кранты сыночку. Ну, млин, мне тоже не малина, после всего.
Я задумался, сижу, такой, прикидываю, как теперь быть. Еще к тому же спал плохо, всякая дрянь в башку лезла. Вроде как гонялся во сне за кем-то, но не вспомнить никак…
– Зачем вы приехали? – кинул заяву Оберст. – Вы не явились, когда я вас приглашал, хотя обещали. Вы приехали только тогда, когда вам стало плохо. Вы хотите, чтобы я вас спрятал?
– На пару дней, – заныл Лось. – Если что, мы отработаем.
– А что вы умеете? – подколол Фельдфебель.
– Будто сам не знаешь, – отрезал Мюллер.
Оберст поглядел на меня. Я сижу, такой, и чувствую, что для Оберста я круче, чем Мюллер и чем остальные. Только просечь никак не могу, откуда такая шняга прет. Это я уже позже, в лесу этом долбаном, просек, почему так вышло. Так вышло не только потому, что я не бухал и что книги прочесть согласился. Ну, которые Оберст нам предложил. Я стал читать, а другие забили болт. А тогда перед Мюллером мне как-то даже стремно стало.
– Оберст, – напомнил я. – Ты же сам предлагал носорогу щи уделать…
– Ага, и дочек его… – заржал Лось.
– И что? – сел на измену Оберст, как будто никогда такого не говорил. – Вы очищаете русскую землю от всякой мрази и хотите за это получать от меня деньги?
Тут мы заткнулись все. Сильно он сказал, всех фишка прибила. Я сижу, такой, и хрен его знает, что сказать. А Фельдфебель лыбится во весь рот, так и дал бы ему по кочану. Да пойди, дай такому – вымахал, шпала деревенская…
– Вы хотите служить в легионе? – напирал Оберст. – Или рискуете за идею, потому что не можете пройти мимо лжи и обмана?
Хрен знает, что на такое ответишь. Я, кстати, прикинул, что не так уж худо и в легионе. То есть, хрен его разберет, где лучше. Но всяко лучше ниггеров всяких мочить, чем пиво по подъездам глушить!
– Я бы пошел в легион, – сказал Лось.
Фельдфебель заржал и высказался в том духе, что настоящим наемникам и без Лося дерьма хватает. Фельдфебель в ихнем кафе – типа бармена, но за баром ни фига не стоит. Базарит со всеми, руки пожимает; почти все, кто приходит, – у него знакомые. Парни все старше нас, девчонок мало. Музон клевый и колонки мощные, а вообще, – беспонтовое место. Засрано, хабцы на полу, хрен поймешь. Мы ни фига не видели, потому что Оберст нас сразу в заднюю комнату позвал. Лось сидит, такой, и мне подмаргивает, чтобы я спросил про кафе. Типа, чье кафе, самого Оберста, или Фельдфебеля, или еще кого. А я говорю – иди в задницу, вот сам и спрашивай.
Я стал думать, за идею я или за бабки. Хотелось и того и другого. Но правды вроде бы хотелось больше, чем денег…
А кафе, кстати, вообще в степи голимой, млин. Дыра дырой, крутые не заедут, да и работяги не пойдут, потому что водяру не наливают. Но сюда никто из местных алконавтов и не заворачивал, я это сразу просек. На входе чуваки тусовались, друганы Фельдфебеля; они четко фильтровали, кого пускать, а кого – нет…
– Так что, намерены лечь на дно? – сощурился Оберст. – Это правильно, я вас за это уважать не перестану. Надо уметь в нужный момент проявить гибкость.
– Пару дней маловато, – сказал я. – Нам бы неделю отсидеться…
– А потом что? – злобно так перебил Оберст. – Снова загремите, и снова – по норам? Не надоест так прятаться?
– А что мы, обсираться перед всякими задротами должны? – тявкнул Фриц и потянулся к ящику за пивом.
Но Фельдфебель толкнул ящик ногой, и Фрицу не обломилось. Все над ним заржали. Фриц красный стал; я децл испугался, что он сейчас розочку от бутылки обломит и кому-нибудь харю распишет. Он ведь больной, когда над ним стебутся. Потому что мелкий ростом. Мочкануть может.
«Две бутылки – и баста», – подумал я.
– Я же сказал – по две бутылки, и баста, – негромко напомнил Оберст. – Ты уже свое выпил.
– А я вот тоже еще хочу, – вступился за Фрица Мюллер. – У меня бабло есть. Фигли, мы что, пива себе купить не можем?
– Можете, но не здесь. После того как мы закончим, можете пить дальше. Но я с пьяными дураками обсуждать ничего не буду.
Тут меня словно током прошибло. Мюллера и Фрица бортанули, в натуре, конкретно, но мне это понравилось! Да, вот такая пурга! Мне понравилось слушать Оберста, потому что он… он дело говорил. У Мюллера, млин, глазки забегали. Типа, на его авторитет посягнули. Но ответить он не успел, потому что в дверь постучались.
Друган Фельдфебеля, здоровый такой кабан, впустил троих пацанов, чуть старше нас. Они, все трое, были совсем не такие. То есть, фиг его знает, как объяснить. Одеты вроде нормально, ботинки, куртки, ровный такой прикид, без прибамбасов. И скинами тоже не назовешь. Стрижены коротко, но не бритые и без татушек на руках.
Они не дергались, вот что. Без понтов себя вели, не как Мюллер или Ильич, мудило обкурившееся. Поздоровались по очереди за руку с Фельдфебелем, а Оберсту кивнули, коротко так, но я засек. Не как другану кивнули, а вроде бы по-военному. И сели у стеночки, ни слова не говоря.
– Познакомитесь позже, – сказал Фельдфебель. – Если останетесь, познакомиться успеете.
– Я хочу пива, – повторил Мюллер. – Если здесь жаба давит мне пива налить, перебьюсь, куплю в другом месте… – и взялся за куртку.
– Сядь! – приказал Оберст.
Спокойно сказал, без напряга, но Мюллер жопой к стулу приклеился.
– И сиди, пока я не отпущу, – Оберст встал, подошел к Мюллеру и склонился над ним, низко так; чуть они лбами не стукнулись. Наклонился и стоит, смотрит, не моргает. У Мюллера, баклана, лоб мокрый стал, губа задергалась. Ну, млин, он тоже смотрит, не моргает, крутым показаться хочет. Только крутизну он свою мог в жопу запихать, спекся Мюллер, и все пацаны воткнулись, что спекся. Ему, видать, по кайфу было бы Оберсту глаз высадить, но даже пальцем не двинул.
– Ты пришел пивка попить? – мягко спросил Оберст. – Ты решил, что так и будешь ходить, когда хочешь? А что ты еще захочешь, дружище? Может, ты захочешь тут лечь спать или захочешь трахнуть мою сестру? Ты всегда делаешь только то, что хочешь, дружище? Ты явился к нам, ко мне и к моим ребятам. Тебя пропустили, потому что я знаком с твоим приятелем, – Оберст кивнул на меня. – Теперь мы будем решать, уйти тебе или остаться. Только учти: если мы примем решение тебя послать к черту, сюда ты больше не вернешься. Крепко подумай, прежде чем произнести следующее слово, дружище…
«Дружище», в натуре, сел на измену. А у меня внутри аж… Ну, млин, это двумя словами не размусолишь. Короче, воткнулся я вдруг, что как раз такой житухи мне и не хватало. Не колледжа, с мозгоклюйством сраным, и не черепов моих, вечно задолбавшихся, где бабла натырить. Мне офигенно понравилась именно такая дисциплина.
– Некоторым из вас предстоят большие дела, – Оберст помолчал, покачался на пятках. В этот миг он походил на настоящего арийца, и мне, млин, до слез захотелось стать таким же – волевым, подтянутым, четким. – … Большие дела и большое будущее. Но не всем! Я хочу, чтобы вы себе зарубили на ваших сопливых носах, – каждый шаг отслеживается, каждый шаг и каждое слово. Вы должны понимать, что даже в нашем ублюдочном жидовском правительстве есть честные люди. Их немного, но они есть, и мы держим с ними связь. А им нужна связь с вами… Да, с вами, потому что завтра вам предстоит поднять знамя борьбы. Эти люди, кто искренне сочувствует нашему Движению, они готовы помогать и помогают. Фамилии можете не спрашивать, я их все равно не знаю, а если и знал бы… сами понимаете. Но если внимательно следить за происходящим в стране, нетрудно догадаться, кто за здоровую державу, а кто ее стремится утопить.
Так вот. Нам помогают и будут помогать. И лучших из вас наградят, но не деньгами… – Оберст обвел нас горящим взглядом. У меня в горле застыл комок. Я уже представлял, куда он клонит. Это было круто. Это было намного круче, чем мы могли себе представить!
Но Оберст схитрил. Наверное, ему не полагалось выкладывать нам лишнее.
– На лучших я напишу рекомендации. Учебное заведение за границей, после которого служба в одной закрытой конторе.
– Чо за контора-то? – пискнул Фриц. – Может, оно нам на фиг не надо!
– Ага! Снова учеба, мать ее так, – ругнулся Роммель. – Нас и так затрахали оценками, хватит, может, а?
– Может, и хватит, – неожиданно легко согласился Серега и почему-то посмотрел мне прямо в глаза.
Мол, мы-то с тобой знаем, что все впереди!
А я и не сомневался. Все еще будет.

ЗАПАХ КРОВИ

…В городе Висельников нам пришлось немало потрудиться. Скажу честно – несмотря на самые новые образцы оружия, которыми легион снабжают в первую очередь, мне больше по душе сталь. Именно нам сбрасывают для обкатки портативные шрапнельные боксеры, рассеивающие органы, и прочие игрушки, запрещенные к использованию на родной планете, потому что надо ведь их где-то испытывать!
Но мне по душе сталь. Так вот, в городе Висельников, в той чудовищной кишке, что сутки изгибалась, не пропускала нас внутрь, мне пришлось дважды точить нож.
Это было весело. Трясущиеся аборигены бежали мне навстречу, а я прорубал себе проход десантным ножом.
Умники из Бюро развития способны часами рассуждать о том, почему жилы цезерия залегают вплотную к поверхности как раз в черте городов, но не могут объяснить, кто же построил девять столиц и около сорока мелких поселений. Между поселениями нет приличных дорог. Некоторые, как, например, город Псов, расположены высоко в горах, куда вообще невозможно доставить стройматериалы.
Впрочем, никто ведь не объяснил пока, откуда взялись эти самые полезные ископаемые. Каким образом, за счет какого источника энергии, материя, обращенная в безумные архитектурные проекции, кружит и меняет форму, распадается и снова структурируется, и кто, кто, дьявол их побери, управляет этими кочанами капусты, этими исполинскими ежами и подсвечниками, шарами и конусами?..
Отдельный вопрос – туземцы. На Северном полюсе живут альбиносы, пищат и крякают, как пьяные лягушки. В городе Псов, в горном массиве моря Ласки, обитают чернозадые, у них совершенно другие верования, кроме того, они не охотники и никогда не пробовали рыбу. А южнее, в городе Шакалов, в дурацких глиняных термитниках жуют сладкие орехи противные гномы. У этих речь раскатиста, они собирают коренья и веруют в бога орехового дерева. А город Висельников…
Он вращается, опадает и ощетинивается иглами посреди жарких степных курганов. Когда дует ветер, с курганов поднимаются облака серебристой пыли и закрывают город…
Нас вызвали, как всегда, слишком поздно.
Я штурмовал город Висельников в составе Отборной центурии, а Бродяга Марш был моим декурионом. Стояла такая жара, что взрывались охладители скафандров. Город извернулся четырежды, словно гигантская улитка, и четырежды мы промахнулись, невзирая на непрерывный обстрел из органов. На второй день что-то произошло, в тех чертовых серебряных песках, в том дьявольском серебряном еже что-то изменилось, и две декурии ворвались в жерло подвижной улицы.
Мы разыскали тех, кто признал себя лидерами коммуны. Эти раскрашенные, татуированные придурки поклонялись Виселице и даже не догадывались о существовании других городов и других цивилизованных народов. Три недели назад они согласились, что их город теперь столица Серебряных курганов, что среди шпилей и раздвоенных колонн будет построен обогатительный комбинат, они легко согласились на посольство и центр медицинских исследований…
И вот, спустя три недели приверженцы виселиц перебили всех горняков, научный персонал, разгромили оборудование и принялись праздновать победу. Перебили – это мягко сказано. Сорок два тела отправляли мы на Тесей в зашитых гробах; у людей словно кто-то выпил внутренности. Кожа цела, а кости мягкие, и внутри человека все превращается в студень. Раньше такого не было. Всякое случалось, но такого видеть не приходилось. Ты трогаешь лежащего охранника или, к примеру, инженера, в целеньком белом комбинезоне, а он колышется, как студень…
Учитывая недавние разборки в городе Шакалов, мы ожидали встретить активное сопротивление. Но в нас пока никто не кидался кислотными жуками, разрушающими броню, не пугал зубодробительными глюками, вроде тех, что использовали туземцы на Втором Южном материке. Трупы – и тишина. Даже оборудование в этот раз почти не ломали.
Мы отсмотрели то, что было снято следящей аппаратурой. Сначала погибла в полном составе казарма тюремной охраны. Первую партию заключенных собирались завезти с Тесея буквально на следующий день. На охранников ночью набросились ящеры. Новая для нас разновидность, эти умели делать ходы в песке. Жуткое зрелище, но на меня большее впечатление произвели не переваренные наполовину трупы солдат, а зубастые скользкие гадины, обездвиженные парализующим тазером. Кто-то из ребят отстреливался…
Туземцы глушили свой вонючий алкоголь, распевали песни во славу своих виселиц и даже не заметили, что мы проникли в город. Мы не стали их трогать, обложили со всех сторон, а сами отправились в научный центр. Когда центурион вышел из женского блока, где погибли наемные промышленницы, на нем лица не было. Он приказал залить всю почву в черте города реагентом «cs». И вокруг города, на ширину двухсот ярдов. Использовать реагенты данной серии без особого пароля легата запрещено; но центурион взял ответственность на себя.
Я бы тоже так поступил.
Мы убили все, что могло прятаться под землей, на глубину в сотню футов. А земли на такой глубине уже нет, сплошная скала. Обезопасив себя от песочных ящеров, мы занялись туземцами. Они даже не заметили нашего присутствия. Пили и веселились. Мы вытащили на площадь их вождей. Тех гадов, кто подписывал договор с поселенцами. Мы спросили их, кто приманил подземных ящеров в город. Я предложил отрезать им уши, и декурион не был против. Среди наших нашлись двое неженок, кто отказался участвовать. Я хотел сделать бусы, но Гвоздь меня отговорил. Не пропустят через карантин, сказал Гвоздь.
Гвоздь и Хобот приводили мне их по одному. Я начинал с ушей, потом – пальцы, потом – глаза… Мы устроили им славный вечерок, но тут вышел на связь командующий южной группировкой, легат Метелл, и приказал заключить под стражу всех, кто покажется подозрительным. Мы ржали как сумасшедшие. Всех, кто покажется подозрительным, это ж надо такое выдумать! Правильнее было бы сказать – всех, кто еще жив.
Одним словом, уцелевшим пьяным уродцам здорово повезло. Мы потоптали их сапогами и бросили за решетку. Штук двадцать лохматых гадов заперли в передвижной клетке. Ночью декурион разрешил нам промочить горло, все-таки работы было много, и работы неприятной. Я пил, не закусывая, точил нож и слушал ребят, Хобота и Кармана. Они оба спускались с декурионом в женский блок. Они видели, во что превратили здесь гражданских – белых женщин и мужчин.
Наутро оказалось, что допрашивать легату некого. Арестованные дикари перегрызли себе вены. Когда я прочел в сводке о причинах самоубийства, Долго не мог прийти в себя от хохота…
Гнусные аборигены покончили с собой из-за того, что их раздели догола. Самая обычная, рядовая процедура; а как иначе брать под стражу, не отняв и не проверив шмотки? Так вот, выяснилось, что для народности, населяющей город Висельников, нет ничего страшнее, чем показаться принародно голым…
Мы выволокли их на площадь и залили реагентом. И через час декурион рапортовал командованию, что порядок восстановлен. Порядок восстановлен, аборигены сбежали в степь, можно присылать труповозку для несчастных ученых и горняков, можно присылать смену, ведь комбинат должен работать…

6
МЫ НА ПЕРЕДНЕМ КРАЕ

Смерть достаточно близка, чтобы можно было не страшиться жизни.
Ф. Ницше

– Вы пили водку, – продолжал Оберст. Наверняка, ему было офигительно неудобно так стоять, согнувшись в поясе, и офигительно неприятно нюхать гнилую пасть Мюллера. От Мюллера, придурка, вечно воняет. – Вы пили водку, как жалкие алкаши! Вы корчите из себя борцов, а сами лакаете гнусный алкоголь.
«Мы совсем каплю…»
– Мы совсем каплю… – попробовал вступиться Фриц. Он даже вскочил со стула, но Фельдфебель взял его за плечо и усадил обратно.
– Ни капли, понял? – Оберст уделил Фрицу две секунды. – Баб вы раздевали тоже каплю, дружище? Я тебя спрашиваю!! – заорал он внезапно, прямо Мюллеру в лицо. Тот с перепугу в спинку стула вжался. – Ты хотел мяса, да? Ты же у них главный, дружище, ты же центровой, да? Ты называешь себя скином, да? Ты хочешь, чтобы весь город плевал на моих ребят и все бы говорили: «Эти тупые скины только и могут, что трахать в подвале шлюшек!» Ты этого хочешь, дружище?! А теперь ты пришел, после того как телки соскочили, а менты ждут с дубинками твою жопу. Ты нажрался водяры и предлагаешь мне, за деньги, купить твои рахитичные кулаки?!
Мюллер хотел было рыпнуться, но трое пацанов, что сидели молча, привстали. Мюллер, такой, чуть не сблевал от страха, и Фриц тоже. На меня Оберст даже не посмотрел, он переключился на Роммеля. Это уже после я допер, когда Оберст злится реально, а когда косит. В тот вечер он классно косил, но мы поверили. Он молодец, в натуре, реальный вождь.
«Мы – белое сопротивление…»
– Мы – белое сопротивление, – начал он, стукая по полу каблуком. Он так и стукал дальше, в такт словам, словно музон сочинял. Роммель застыл, выпучив глаза, будто проглотил гвоздь. – Мы – закон природы. Почему мы закон природы? Потому что мы призваны осуществить главное предназначение времени и всей европейской цивилизации. Мы призваны спасти белую расу. Если не вступиться за белого человека сегодня, завтра спасать будет уже некого. Саранча прилетела в наши города, она отбирает нашу работу, наши дома, наших женщин. Кто-нибудь пытался мирно договориться с саранчой, чтобы она не пожирала сады?!
Что молчите? Правильно, с погаными насекомыми невозможно договориться. Они плевали на наши обычаи, они ведут себя так, словно наступил последний день; сжирают и обгаживают все, до чего могут дотянуться. Они поступают, как свиньи в собственном хлеву или как макаки в джунглях. Но в родных джунглях им хреново, потому что макаки не умеют ничего, кроме обмана и воровства. А в России им тепло и сытно, в России можно грабить, убивать и травить наркотиками русских людей и за это не нести никакого наказания. Они уже пролезли в школы, они учат наших детей…
Оберст глотнул пива. Меня всего колошматило. Словно что-то хотело вырваться из меня наружу. Не какой-то там червяк, конечно, как в ужастиках, или там, к примеру, отрыжка, а что-то из головы. Млин, короче, сложно объяснить.
Что-то было внутри меня, кроме меня.
– Они повсюду, – подхватил Фельдфебель. – Раньше звери знали свое место, торговали на вонючих рынках и кормили клопов в вонючих гостиницах. Нынче им этого мало. Звери решили отнять у нас все. Девчонки вечером тачку не могут тормознуть, на извозе всюду эти уроды. Рябов, расскажи, как вы в прошлом году покатались!
Из троих ребят, что сидели у стенки, Рябов был самым здоровым. Мне вначале показалось, что он немного не догоняет, но потом мы сдружились. Рябов – классный чувак, добрый и настоящий товарищ. У него только две смешные привычки были, из-за которых над ним немножко смеялись. Рябов, такой, фразу скажет и воздуха должен набрать, шумно так, словно кит. Иначе дыхалка в нем посреди разговора кончается. А еще, млин, он губами шевелит. Человек ему что-то скажет, а Рябов за ним повторяет, точно переводит для себя.
«Вечером ловили машину…»
– Да вечером, это, ловили машину, отсюда на Просвет уехать. Славик там был с Ленкой, ее отчим избил, сука. Вначале ничего, в кино сходили, а после кино Ленке худо стало. Живот болит, блин, разогнуться не может. Она Славику не сказала, что отчим избил. Зима, это, дубак, мы вчетвером, хрен поймешь, как уехать… – Рябов остановился, набрать побольше воздуха в грудь. – «Копейка» битая тормозит, это, хач сидит.
Грит – триста. Ленке худо совсем, Славик ее держит. Я хачу, это, объясняю, что плохо человеку, что нету бабла столько. Обезьяна – ни в какую, уперся, носорог сраный. Грит – пить надо меньше. Мы, это, офигели, Славик чуть стекло ему не разбил. Ну, хач уехал. Фигак, блин, «шестера», тоже словно из-под пресса, и снова обезьяна. А за ним, это, по льду другой тормозит, ждет, блин, вдруг первому не обломится. Я к тому пошел – ара сидит, зубы золотые выставил. Двести пятьдесят, грит. Славик ему грит, что девушка больная, вон крючится, в больницу надо…
Откуда у нас столько денег, блин?.. – Рябов закачал в себя воздух. – Мы грим, отвези за стоху. Хрен там, еще и матом послал! Ни фига себе, обезьяна какая-то пальцы гнет! Ну, телки наши базарят, что, блин, русские таксисты в городе кончились? Ара услышал, что на него гонят, и, это, гундосит, типа, чтобы ему бабу дали. Грит, мол, бабы ваши пьяные, давайте я одну сам подвезу? Грит – живо у нее живот пройдет, и ржет, сука! Ну, мы ару этого, блин, вытащили, оборзел вконец, это…
У Рябова было что-то не в порядке с сердцем. Или возле сердца. Я ни хрена ведь не разбираюсь в медицинских всяких штуках, но тут такая, млин, фигня…
Короче, Рябов внутри здорово больной.
– Я расскажу, чем все закончилось, хотя вы уже догадываетесь, – ласково встрял Оберст. – Сядь, Алеша, спасибо! Парни вежливо просили подвезти, но в нашем городе, оказывается, такси теперь ездит для черных, и заправляют им черные звери. Эти подонки видели, что на морозе замерзают девочки, что у ребят нет лишних денег, но даже не подумали помочь. Зато они хорошо умеют вспарывать колеса русским водителям, когда те пытаются взять клиента на их территории…
Ребята проучили мерзавца, но в результате попали в милицию, а одна из девушек тем вечером простудилась и сильно заболела. С ментами мы разобрались, но черный не успокоился. Ему, видите ли, попортили драгоценную машину. Зеркальце ему свернули, дверцу дорогую помяли…
– Ага, Славка на крыше попрыгал, – засмеялся Рябов.
«Нам стоило труда замять дело…»
– Нам стоило немалого труда замять дело. Да, скажу вам честно. Мне пришлось разговаривать с этой обезьяной, и даже заплатить ему, чтобы он забрал заяву. Мы расплатились, и вот уже полтора года никто из наших ребят в беду не попадает. Больше таких случаев в нашей организации не повторится. Не повторится, Алеша?!
– Не повторится! – твердо отчеканил Рябов.
Я подумал, что мне глубоко насрать на Рябова, на его сердце, на его короткую жизнь, потому что долго он точно не проживет. Меня все еще колотило. Я стал вспоминать, как часто случалось такое раньше.
Случалось. Я даже играл сам с собой в такую, млин, игру – угадаю или нет, кто что скажет или кто что сделает. Никому не рассказывал, ясный хрен. О таком расскажешь – мигом в дурку упекут, свои же и упекут. Мне хватало с черепами других заморок, ну их на фиг!
Но раньше из меня не перли всякие… всякие, млин, страшилки.
– Ты уловил, орел? – Оберст ткнул пальцем в Мюллера. – Нам не нужны обормоты, устраивающие драки с гомиками и растаманами! Нам не нужны разборки с ментами и мамашами избитых волосатиков. Мы принимаем серьезных ответственных людей, готовых к работе на перспективу. Мы зовем к себе тех, кто готов преодолевать лишения, кто готов к многолетней конспирации и воинской дисциплине. Мы не обещаем близкой победы и кисельных берегов… – Оберст резко замолк. Он смотрел на нас так, словно мы у него что-то украли. – Мы – на переднем крае войне, а кто на переднем крае, тот что?..
– Тот гибнет в первую очередь, – закончил я.

ЗАПАХ КРОВИ

Да, в этом вся беда. За планетой и ее обитателями невозможно постоянно присматривать. Ко всему прочему, у нее идиотская орбита. Когда Моргана и наш родной Митра сближаются до четверти светового, все планеты рыжей Морганы ведут себя прилично. И Альфа, и Гамма, и Эпсилон, и груда астероидов, оставшихся после взрыва Дельты. Кружат себе и кружат, согласно учебнику астрономии. Потому их давно обшарили, еще в прошлом столетии. Их со всех сторон просверлили, соскоблили и, как следует, потрясли взрывами. На Гамме, как известно, оказались вполне сносные условия для расселения рода человеческого. Ну, не вполне сносные, ученым пришлось немало потрудиться над составом атмосферы, так что первые два поколения детишек выросли под губками искусственных легких. Зато теперь на Гамме Морганы пруд пруди курортов, уютных бухточек на продажу, с домиками на круче и беленькими ступеньками к самому пляжу и качелями на берегу…
Что-то я отвлекся.
Я ведь почему так часто о нем думаю? О Бродяге Марше. Не потому, что я так уж тесно с ним дружил. Просто, если честно, я здорово наложил в штаны, когда услышал всю эту историю с пляжем. И врачу на недельном осмотре я честно признался, что выбит из строя. Потому что Бродяга Марш – он вроде как похитил мою мечту. Это мы с моей девушкой так прикидывали, что за два контрактных срока я накоплю достаточно, чтобы сделать взнос за дом. Моей хотелось домик в престижном районе, чтобы жить, как в раю. Еще лучше – на взморье. Чтобы никто не доставал, чтобы пищу подвозили ночью, отфильтрованное море, никаких туристов… Домик на скале. Прямо как в рекламном проспекте, который показал мне врач. Выходило так, что мы вдвоем с Бродягой Маршем грезили одинаковым гнездышком, пустышкой с обложки стройкорпорации! Не вдвоем, тепло улыбнулся врач. Вас таких много. Достойная мечта для достойного защитника отечества, стоимостью под два миллиона!..
Мечта для тех, кто любит свободу.

7
МЫ – БЕЛАЯ ГВАРДИЯ

Истинная храбрость заключается в том, чтобы жить, когда правомерно жить, и умереть, когда правомерно умереть.
Дайдодзи Юдзана (начальные основы воинских искусств)

– Лучшие погибают первыми! – заявил я.
Роммель и Лось уставились на меня, как на говорящую лошадь.
– Горько, но справедливо, – подтвердил Оберст. – Так было и так будет всегда. Погибают лучшие. Погибают парни, способные подняться, когда свистят пули, или выйти с одним ножом против толпы вооруженных зверей. Миллионы сытых, разжиревших мужиков жрут водку у телевизоров. По возрасту это ваши отцы, но им нечем оправдаться перед вами. У них нет малейшего права указывать вам, как жить, что носить и как себя вести, потому что они уступили вам передний край обороны. Они продались, они заткнули уши и глаза, они не хотят видеть, как в неравной схватке гибнут лучшие сыновья нации. Они способны только втайне завидовать вашей отваге, вашей силе и вашему чувству справедливости.
Потом сильные русские мужчины удивляются, почему за всю трудовую жизнь не накопить на квартиру, почему до старости приходится спать валетом с тещей и детьми, а носороги живут в хоромах и ставят золотые унитазы. Но разве кто-то выступил, когда правительство лишило очереди стариков и раздало квартиры черным? Разве кто-то сказал: «Хватит вздувать цены на жилье?» Ведь цены лезут вверх, потому что у черных полно денег, а деньги они выгребли из кармана наших смелых, умных мужчин.
Смелые, умные мужчины смотрят по ящику, как их отчаявшиеся дети громят рынки. Втайне все рады, когда грохнут хотя бы одного зверя. Втайне они вышвырнули бы всех зверей в чуркистаны, а на деле сидят на задницах ровно и покупают у зверей пучок укропа за доллар. Взрослые позволяют вам погибать за них на войне. Если бы сильные русские мужчины захотели, наша земля освободилась бы от ига за несколько недель. Но мы слышим только болтовню…
У меня от речей Оберста комок застрял в глотке. Еще никто так со мной не говорил, никто, млин!
«Почему так?..»
– Почему так? – Вождь обвел нас горящим взглядом. – Кто мне скажет, почему? Почему одна болтовня, а на деле вам приходится отдуваться за всех? Почему все ненавидят зверей, но никто не хочет поддержать вас, ребята? Почему взрослые позволяют вам умирать?
Мюллер слушал, отвесив челюсть. У Фрица чуть слюна не капала. Лось и Роммель позабыли про курево, их сигареты потухли в пепельнице. Фельдфебель и пацаны, так и не снявшие куртки, смотрели на Оберста, затаив дыхание.
– Вот ты, где учишься, кем хочешь стать? – Оберст ткнул пальцем Роммелю в грудь.
С перепугу чувак едва на пол не свалился.
– Это… в колледже… на механика пойду.
– А зачем?
– Ну… как… – Роммель поглядел на Мюллера. Он всегда, когда не знает, что делать, бежит к Мюллеру плакаться. Но сегодня тот ему ничем пособить не мог, сам заклинил.
– «Ну-уу, ка-а-ак»… – Фельдфебель проблеял по-козлиному, передразнивая Роммеля. Пацаны в куртках засмеялись, даже Оберст улыбнулся.
– Ни хрена не втыкаются, блин, – цыкнул зубом Рябов.
– Ты учишься, потому что так положено, – теперь Оберст склонился над Роммелем. – И вкалывать пойдешь, как папа Карло, потому что все дрючатся, и тебе надо, как все. Встанешь к станку, отпашешь, вечером бухалово, женишься, дети сопливые, снова бухалово, и забудешь, кем ты мог быть.
– А кем он мог быть? – ядовито скривился Мюллер. – Профессором, что ли?
– Уж всяко не дворником! – рыкнул Оберст. – Я не могу обещать вам легкой жизни, но одно могу обещать твердо: после того как мы победим, после того как мы скинем гнилое правительство абрамовичей, каждый из тех ребят, кто сегодня отдает молодость борьбе, займет достойный пост в руководстве. Мы вышвырнем взяточников и воров, пошлем рубить лес гомосеков, извращенцев, алкашей, из которых и состоят сегодня наши районные и городские власти! Обновленная страна будет нуждаться в тысячах новых директоров и администраторов.
– А если мне футбол нравится? – загудел Лось. – Я вот сам не очень играю, но болею и с «Зенитом» ездил…
«Будешь собирать ребят в команды…»
– Нравится футбол – будешь собирать талантливых ребят в команды. Не нужны нам черномазые в российских клубах, у нас полно замечательных игроков, но их зажимают!
– А куда идти-то? – растормозился, наконец, Роммель. – Не в институт же! Это, вон, у евонной матушки бабло есть, институт купить, – и он махнул в мою сторону. Видно, в падло Роммелю было с Оберегом тереть, решил стрелки на меня перевести.
Я за маманю на Роммеля даже не обиделся. А фигли обижаться, если так и есть? Бабло у моих стариков водится, только мне насрать. Оба мне мозги выклевали своей вонючей болтовней. Как припрутся вечером, деньги с точек соберут – только и слышно, какие хачи все подонки, как они лучшую торговлю подмяли, а нашим ни вздохнуть, ни пернуть. И что скоро ларьки закрыть придется, а еще лучше – поджечь, чтобы ублюдкам бакинским не достались, и кассы разбить, и весы…
Короче, млин, я эти базары и так каждый день слышу. Не то чтобы я черепов ненавидел, вовсе нет, даже наоборот. Просто они задолбали, каждый день – одно и то же. А если честно… Но об этом я ни с кем базарить бы не стал. Если честно, я к мамане несколько раз подкатывался, с тех пор как стал видеть сны всякие страшные, или там, слова угадывал, но ни хрена не добился. Матери вечно некогда, ей бабло надо с точек собирать… Впрочем, я Оберсту еще раньше о семье рассказал, поэтому на гундоса Роммеля мне положить было.
– Институт? – обрадовался Оберст. – Великолепно! Институт – это то, что надо. Книжки там будете читать, много книжек, песни распевать. Еще, пожалуй, с негритосами породнитесь, вместе, в обнимку споете! Славное, млин, студенчество только тем и занято, что с черножопыми песни распевает. И ты бы туда хотел, да?!
Оберст упер руки в подлокотники роммелевского стула, так что тот теперь, даже если бы захотел, не сумел бы убежать.
– Ты не хочешь думать, ты пропиваешь мозги, – отчеканил Оберст. – Не хочешь думать, зачем тебе колледж, зачем институт. Позовут в армию – наденешь сапоги и побежишь вшей кормить. А кому от этого лучше, тебе наплевать. И тебе наплевать! – развернулся он к Мюллеру. – Я вам расскажу, но не всем, не всем. Рябов?
– Я! – подпрыгнул здоровяк.
Ох, мне точно кошка лапкой по щеке провела. Ну до чего же в кайф, когда вот так, четко, но никого не гнобят, а напротив, уважительно…
– Рябов, проводи!
Рябов отодвинул засов совсем на другой двери, не на той, через которую мы вошли. За дверью оказалось мокрое крыльцо и задний двор.
– Мы никого не держим, – миролюбиво сказал Оберст. – Но просто так укрывать малолетних дураков я не намерен. Здесь вам не детский сад. Или с нами, или сами по себе.
Фрица и Мюллера конкретно заплющило, но оба остались. Я так и знал, что останутся. Еще я про себя подумал, что непременно приведу Томаса и Ильича. Лишь бы Ильич бросил пить. Он ведь нормальный пацан, Ильич, не мудило вроде Шварца…
Что же за хрень сегодня ночью снилась?..
– Все, что мы делаем в этом мире, мы делаем для кого-то, – Оберст приказал снова закрыть дверь и заговорил слегка помягче. – Институт, армия, колледж… Это придумало правительство предателей. Эти сволочи продали нас олигархам и извращенцам. Вы бьете растаманов? Ха, не смешите меня! Да пусть себе бродят, мы их позже, когда придем к власти, прихлопнем разом. Мы им скажем: нравится трясти мотней под музыку черных гомосеков? Тогда выбирайте – или валите в Африку, или валить лес в Сибири!
Лось и Роммель заржали.
«Не панки нас должны волновать…»
– Не панки нас должны волновать, – Оберст перевел дух. – Все вы делали правильно, когда не нарывались на конфликт с ментами. Все правильно: группой подскочили, акция, и молнией – отход. Но вас нужно учить, иначе непременно ошибетесь и попадете в переплет. Да вы уже ошиблись, черт возьми! Подумайте, для чего мы гоняем этих обормотов? Правильно – чтобы люди, а они в массе трусливы, видели, что есть сила, способная за них постоять. Народ ждет эту силу, но силу организованную, сплоченную, а не гопников под кайфом.
Мы – закон природы, потому что природа сопротивляется вымиранию нации. Но если мы забудем о своем предназначении, то нас перебьют, как крыс. Вас мало бьет милиция? Вас мало сношают предки и всякие ветераны-мудаки, ни хрена не видевшие в жизни, кроме бутылки и своего станка? Настоящие патриоты, те кто желает процветания своему народу, никогда не будут вкалывать на правительство предателей. Настоящий патриот будет работать на себя, в своем бизнесе или у друзей, таких же патриотов нации. Настоящий патриот никогда не пойдет в армию, защищать ублюдков и масонов, засевших в Кремле! Никаких им налогов, никакого сотрудничества. Чем быстрее развалится вонючая империя абрамовичей, тем скорее у русских людей откроются глаза!
У меня внутри малость отпустило. Ощущения, как будто отравился, но это не отрава, точно. Живот вообще ни фига не болел, зато мутило, словно бы прямо в голове. Не, раньше так сильно никогда не прихватывало…
– Так что, на армию, типа, болт забить? – осмелился Фриц. Кажется, эта мысль ему здорово пришлась по душе. – А работать вообще не надо? А что тогда, воровать?
– Забить надо на подлое государство, убивающее русских. А работать надо так, чтобы приносить пользу товарищам. Кто реально хочет и может принести пользу, без работы не останется. Мы – белое сопротивление. Долг каждого из нас – всеми силами подрывать и раскачивать прогнивший путинский режим.
– А какой режим не прогнивший? Вон, мой дед Сталина хвалит. Сталин тоже прогнивший был? – спросил Роммель.
«Сейчас он закурит», – подумал я.
– Сталин спасал страну, – кивнул Оберст. – Спасал, но был непоследователен. После смерти Сталина власть в стране снова захватили те, с кем он боролся, – Оберст взял у Фельдфебеля сигарету, Рябов подскочил с зажигалкой.
– Ну да… А дед обещал мне тыкву пробить, если свастику еще увидит, – хохотнул Роммель. – Он на Сталина своего молится, но зато против Гитлера. А еще он говорит, что Сталин-то грузином был, так что тоже был против русских…
Мне показалось, что вот-вот я ее поймаю. Поймаю жутко важную мысль, упущенную ночью. Или упущенную еще раньше, когда мы дрались с придурками из Москвы. Кажется, это случилось тогда, когда мне засветили по куполу.
Кажется, именно тогда мне впервые приснилось…
– Кем был Сталин, это еще вопрос, – перебил Оберст. – Есть мнение, что вождь был по отцу осетином, а это совсем другая нация, осетины близки к арийцам. И войны с Гитлером бы не случилось, если бы не жидовский заговор. Кто-нибудь из вас слышал или читал речь Гитлера, которую он произнес в день начала войны?
Он ждал ответа, а фигли тут сказать. Я Оберста слушал и ловил кайф. Сам не знаю, почему. Ясное дело, никто из нас речей не читал.
Одно могу сказать точно – мне тут было лучше, чем дома.

ЗАПАХ КРОВИ

…Хобот вытягивает руку-манипулятор, ворошит обломки. Мин нет, ни электроники, ни прыгунов, ни кислотных преобразователей, ни эмбриональных гибридов. Мин нет, зато среди хлипкой глиняной скорлупы обнаруживаются три фиолетовых трупа.
– Бауэр, на них ни мин, ни оружия. Пробы брать?
– Давай, только живо!
Я быстро взвешиваю. Комбинат должен быть совсем рядом, достаточно обогнуть внутри улицы огромный шар и свернуть влево, в один из треугольных выходов. Но что-то мне подсказывает изменить план. Мы отправимся в обход, по новой трубе.
Парни окружили нас кольцом и ждали, пока Хобот закончит. Сорок секунд спустя процессор выдал результаты проб. Еще до того, как в визоре пробежали последние цифры, я приказал Хоботу по закрытой связи молчать. Мне совершенно не нужно, чтобы декурия сейчас обсуждала, отчего погибли эти трое. Детально исследовать их чужеродные организмы уже ни к чему. Всех троих убили весьма оригинальным способом. Им вывернули позвоночники. Как будто кто-то зажал их плечи в тиски, а затем с силой провернул туловище вокруг оси. Несколько раз, туда и обратно.
Итак, картина несколько меняется. Легат считал, что фиолетовые старожилы города напали на персонал научной базы; теперь мы убедились, что туземцев тоже кто-то уничтожал весьма нецивилизованными методами.
– Назад! Сворачиваем здесь! Парни, все под панцирь!
Аборигены не нападали на посольство и комбинат. В точке очередной развилки мы нашли еще четыре детских трупа, и тут уже не понадобился лазарет. Гвоздь поднял фиолетового мальчишку на рифленой ладони манипулятора, и всем стало хорошо видно, что с ним случилось. Маленькие дикари анатомически очень похожи на нас; у здешних чуть длиннее верхние конечности, чуть короче нижние, мало волос и мало зубов, но мозг вполне развит…
У этих малышей кто-то выгрыз мозг. Их черепушки вскрыли, точно консервные банки с тушенкой, и явно это сделали не охранники комбината.
– Клянусь Геркулесом… – пробормотал Гвоздь, разглядывая фиолетовых младенцев. – Бауэр, это похоже на гнойных комаров с Юноны, но…
– Комары не вскрывают черепа, – быстро вставил Свиная Нога.
– Я – Селен… Бауэр, немедленно возвращайтесь… отставить!.. – нервным писком прорывается декурион.
Возвращаться? Но мы не прошли и половины пути. К тому же я не был уверен, что Селен приказывал мне.
Я распорядился, чтобы Гвоздь и Хобот вылезли через ближайший треугольник в крыше улицы посмотреть, что там ползает. Эти треугольные окна, они забавно себя ведут. Постоянно захлопываются и открываются, сами по себе, но если высунуть руку или манипулятор, окно остается открыто. Объяснения явлению тоже пока не нашли, вероятно, это способ вентиляции или поддержания нужной температуры внутри сегментов. Ведь в городах на Бете круглый год такое ощущение, словно стоит глубокая осень. Если в окрестных полях солнечно или, напротив, хлопьями валит снег, в городе вечно моросит теплый косой дождь. Откуда ни возьмись собираются тучи и висят над кривыми остриями, косыми арками и спиралями недоделанных, ведущих в никуда улиц.
А может быть, городу нужны дожди, чтобы расти? Может быть, ему нужна вода, этот вечный катализатор?
В здешних болотах полно всяких безмозглых рептилий, и некоторые вполне благополучно пробираются в город. Поэтому я не слишком удивился, когда бортмеханик доложил об отсутствии внятной гамма-активности. Какой-нибудь нырец или распадник, или даже крылатая пестрая жаба. Эти довольно опасны, несколько укусов могут привести к смерти…

8
ЖДАТЬ И УЧИТЬСЯ

Великие лишения воспитывают в человеке тирана.
Ф. Ницше

Я совершенно точно был уверен, что не падал со стула. Но словно выпал куда-то и летел вверх ногами. Руки вспотели, во рту стало кисло от крови; оказалось, что немного прикусил язык…
Оберст смотрел на нас, как на дохлых мух.
– Гитлер не планировал воевать против русского народа. Он был вынужден начать войну, чтобы спасти Россию от ига жидовских комиссаров. Немцы всегда дружили со славянами; два народа белой расы, Два сильных, гордых народа не могли не дружить. Но комиссары во главе с Лениным, а он-то всяко русским не был, они повели Россию к гибели. Сталин не сумел победить космополитов, а после него в Кремль пришли воры. Но таких воров, как последние двадцать лет, в России еще не было. Они просрали республики, раздали земли, потом раздали олигархам нашу с вами нефть и газ.
«Но Путин – русский…»
– Но Путин ведь русский… – пискнул Роммель.
– Ну и что? – горестно переспросил Оберст. – Он делает то, что ему велят на Западе и что велят богачи.
– Так он же против богачей! – проявил вдруг эрудицию Лось. – Вон, этого… Ходорковского посадил, и вообще… Он сказал же, что всех тряханет. Всех, млин, пересажает, кто нечестно приватизировал…
– Это он тебе лично позвонил и доложился? – спросил Мюллер.
Я незаметно покачал головой. Сперва из стороны в сторону, потом взад-вперед. Плохо дело. Наверное, из-за того удара ботинком, млин. Я представил себе, что придется переться в больницу, а там к башке приделают железяки и начнут задавать тупые вопросы. А вдруг еще найдут опухоль, как у двоюродной сестры отца? Если у меня найдут опухоль, я порежу вены или брошусь с моста. Это я решил твердо. С предками базарить бесполезно, отец скажет, что мне лишь бы колледж прогуливать, а сам я якобы здоров как бык…
– Можно посадить еще сто человек, но русским людям от этого легче жить не станет, – нахмурился Оберст. – Президент наезжает на тех, кто на власть бочку катит или кто деньгами буржуйским партиям помогает. Вот отняли у ЮКОСа деньги, и что? Кому из вас легче стало жить? Вот так вот! Запомните, парни! Даже если всех богатых пересажать, нам с вами ни хрена не достанется. Потому что не для своих власть, а для Запада. Вот сейчас в торговую организацию войдем, ВТО. Жопа такая начнется, хоть вешайся. Все подорожает вслед за бензином; американцы прикажут нашим цены втрое поднять, те и рады стараться…
– А на хрена нам туда, если втрое дороже? – удивился Лось. – В эту торговую, эту, как ее?..
– Ты прав, парень, нам с тобой, да и всем порядочным людям, там ловить нечего. Зато есть богатые ублюдки, которым не терпится продать Америке по дешевке металлопрокат, нефть и прочие общие наши богатства. Люди в провинции скоро одуванчики с голодухи жрать начнут; вон, показывали – суп из крапивы варят. Боевые офицеры кормят семьи охотой и рыбалкой. Зато вступим, япона мать, в ВТО. Несколько заводов начнут гнать сталь на Запад, а про лес и нефть вообще молчу. Еще десяток вилл себе на Лазурном Берегу отгрохают. Да вы хоть представляете, где Лазурный Берег находится?
Я признался, что понятия не имею, где такие берега. Но Оберст не стал подкалывать или заставлять, типа, выучить про Лазурный Берег к следующему уроку.
– Смотрите, парни, что творят мерзавцы с нашей родиной. Какой бы ни был президент крутой, он не может поступать иначе, он слушает олигархов и Америку. Не будет слушаться – не проживет и месяца…
– Это – без базара! – Фельдфебель открыл форточку и закурил. – Моментом свои же замочат!
Оберст толкал речь, а я смотрел на Фельдфебеля. У него были классные кованые ботинки и мозоли на кулаках. Чем дольше я смотрел, тем меньше наш будущий командир мне нравился. У него глаза были, млин, как у соседского бультерьера. Прозрачные такие, заглянуть страшно. Еще хреновее мне стало, когда Оберст сказал, что Фельдфебеля надо слушаться, как отца родного. Но выбора не оставалось.
Точнее, я сам не хотел оставлять себе выбор. Роммель, Фриц и другие могли свалить, поплакаться в ментовке и забраться под юбки своим мамочкам, но меня эта шняга заколебала. Снова таскать долбаные учебники, снова корчить умную харю, бухать с гопниками вроде Шварца и лизать зад всяким задротам в учительской?!
Хватит, натрахался!
Лучше с Фельдфебелем, Рябовым и другими конкретными пацанами заняться конкретным делом. Оберст ни разу прямо не сказал, что же нам предстоит. Но, как пить дать, предстояло что-то офигительно интересное. А еще мне было в кайф, что можно было не задрачиваться насчет того, где пожрать, где взять бабло и чем заняться. Мне это обалденно нравилось, и я видел, что Лосю тоже в жилу. С Мюллером и Ильичом никогда так не было. По сравнению с Оберстом, наши, млин, центровые смотрелись как обдолбавшиеся бакланы. У Ильича никогда денег не водилось, и толком объяснить ни про Сталина, ни про Гитлера он не мог. Часто как случалось? Сидели толпой, как придурки, ждали с моря погоды и смолили одну на троих…
– А что мы будем делать? – провякал Фриц.
– Будем учиться.
– Учиться?! Ни хрена себе! Мне и в школе хватает…
Я хотел сунуть малолетке Фрицу в грызло, чтобы не гнал пургу, но Оберст вовсе не разозлился. Он снова был спокоен, как слон после ведра валерьянки.
«Будем учиться борьбе…»
– Будем учиться борьбе, – сказал наш вождь.
– Какой борьбе? – изобразил тупую улыбку Мюллер. – Карате или самбо?
– Я говорю о борьбе за власть, – Оберст словно не заметил насмешки. – Впрочем, крепкие парни нужны партии. Насчет боевой подготовки не волнуйтесь, все давно продумано.
Оберст был настоящий вождь. Он думал за всех. Я прикинул – а что если признаться Оберсту? С кем я еще могу поделиться этой шнягой? С кем я еще могу побазарить о своих дурацких снах, о том, что стал слышать всякую фигню, чертовски похожую на чужие мысли, о том, что Рябов болен, о том, что мне страшно…
Мне малехо страшно. Это полная фигня, но это правда.
Оберст сказал, что ночевать разрешит в кафе, а сам пока позвонит в ментовку, разведает обстановку, что и как. Если телки на нас телегу не накатали, то мы пойдем по домам, а дорогу сюда пока забудем. Всех разыщет Фельдфебель, а его, то есть Оберста, искать не нужно. Пожал нам руки и свалил. Всем пожал, даже Мюллеру и Фрицу.
Когда Фельдфебель вышел побазарить по трубе, Мюллер снова завелся, с понтом, крутой очень. Он сказал, что знает парней из «бригад», так вот в «бригадах» еще можно жить, а то, что этот Оберст предлагает, – называется «ни вздохнуть, ни пернуть», и на хрена такая радость?
Я сказал Мюллеру – не парься! Не хочешь с нами – катись, обойдемся. Лось гундел, что он так не согласен, что без бабла никакого понту прислуживаться, что лучше свалить на дачу к Ильичу, там спрятаться… Но я знал, что Лось пойдет за мной. Так и вышло. Лось пошел и Роммель, а Ильича мы после подтянули. Фриц так и не проканал, что лучше всем вместе, а про Мюллера я вообще молчу.
Он заяву такую кинул, типа, мы все предатели, раз прислуживаемся. Ну, шлакоблок, одним словом, иначе и не назовешь. Это надо еще посмотреть, кто больше предатель. Мюллер обиделся, а мне его обиды по фигу были. Уже позже к нам опять прибился Фриц и еще двоих пацанов привел.
Лось и Фриц спрашивали Фельдфебеля, как все будет и когда начнем заниматься рукопашной, но он только плевал сквозь зубы и заставлял читать. Три дня мы там проторчали, дурью маялись. Жрать нам давали, курево и пиво, Фельдфебель по триста рублей каждому выделил. Я ни о чем не спрашивал, я читал книжки и газеты, которые оставил Оберст. Лосю я сказал, чтобы тот фигней не маялся, как малолетка, а спокойно ждал.
Все у нас будет, я даже не сомневался. Надо уметь ждать. Леопард умеет выжидать, и сова умеет, и змея. Если мы – хищники, мы должны вырабатывать терпение. Если мы овцы – мы ищем только вкусную травку и куда положить разжиревшее брюхо.
Мы – львы.
Мы – спасение белого человека. Если мы ошибемся, то будем надолго отброшены назад.
Мы не можем позволить себе ошибку.
На четвертый день Фельдфебель приехал рано утром, пяти не было, приказал моментом собраться. С ним был Рябов и еще пятеро пацанов. Я с ходу врубился, что предстоит акция. Фельдфебель сообщил, что Оберсту наше дело удалось замять; он разыскал папашу того баклана, которого чуть не пришили Шварц с братом, дал ему денег и заставил забрать заяву. А телки вообще не заявляли. Короче, все проканало. По харе Роммеля я уже засек, что удоду не терпится домой, но под юбку к бабушке его никто отпускать не собирался.
– Куда в такую рань, офигели? – замельтешил спросонья Фриц, отвернулся к стенке и укрылся с головой курткой.
Лось и Фил тоже разнылись, чтобы им дали поспать. Эти дурики накануне в карты до часу дулись, на сигареты, хотя я им трижды говорил, что могут поднять рано; Фельдфебель накануне предупреждал.
«К мамочке захотели?..»
– К мамочке захотели? – оскалился Фельдфебель.
Он махнул пацанам, те, такие, живо стянули Фрица на пол, а Фила облили водой. Тот подскочил, млин, хотел на кого-то прыгнуть, да быстро потух. Пятерых, млин, в кованых мартенсах увидал и слегка обосрался. Пока Фил матерился, Лось прочухал, кто в доме хозяин, и сам вскочил. Я уже давно оделся и ждал команды. Рябов выложил на стол обрезки труб, замотанные тряпками. У меня что-то сладко заныло в спине. Так бывало перед хорошим махачем, когда шли со всякими шлакоблоками стенка на стенку. Но сегодня предстояло кое-что повеселее обыкновенной драки. Это Фриц у нас специалист по железякам, а так мы стараемся заранее их не брать; с железом можно загреметь на всю катушку. С железом менты загребут – все свежачки за год на тебя повесят…
Фельдфебель приказал, чтобы мы сразу взяли железяки. Лось, такой, взвесил на ладони трубу и присвистнул. Ильич тоже лыбился. Эти бакланы ни фига не врубались, а до меня в момент докатило. Оберст отмазал нас, чтобы приклеить к себе намертво. Если бы я захотел, мог бы пацанов остановить, но я промолчал. Я первый взял трубу. Фельдфебель ухмыльнулся мне, показав вставные зубы.
– Экзамен, девочки, – прогудел он. – Постарайтесь не описаться!

ЗАПАХ КРОВИ

…За линией сигнальных маячков, у самого края бетонной полосы, окружавшей громаду комбината, нам встретился оранжевый бульдозер. Не какой-то там скромный рыхлитель асфальта, а один из тех могучих монстров, что используют строители при расчистке площадей под новые космодромы. Его кабина футов на десять возвышалась над нами; на фоне этой оранжевой махины наши шагатели казались козявками. Очевидно, бульдозер давно выполнил свою функцию здесь и спокойно спал в одном из подземных ангаров, на консервации. Но недавно его потревожили…
Бульдозерист загнал машину левой гусеницей за край ограничительной канавки, но тело города не выдержало. Гусеница провалилась в трещину, несколько ближайших к канавке красновато-ржавых пилонов рухнули, засыпав бульдозер обломками. Наверное, бульдозерист пытался выбраться, но этим только усугубил свое тяжелое положение. Машина накренилась, готовясь совсем скатиться в нижние каверны города. Любая тяжелая техника проваливается в глубины города, в подземные темные ярусы, откуда ее очень сложно извлекать…
– Эй, наверху! Ты живой там?
– Вроде свет в кабине…
С гусениц и нижней части корпуса стекала густая блестящая жидкость. Два нижних прожектора были разбиты. Сумасшедший, который сидел в кабинке бульдозера, изнутри разбил ворота комбината. Видимо, он разогнался и пошел на таран. Ударил раз, два и бил до тех пор, пока створка не соскочила с направляющей. А когда вырвался наружу, не успел затормозить на узком бетонном кольце.
Парень соскочил с катушек. Либо ворота были обесточены, и он не нашел другого способа их открыть. А пешком он боялся идти, в герметичной кабине ему казалось безопаснее. За гусеницами бульдозера тянулся заметный липкий след. Черная, тускло блестевшая масса, не желавшая растворяться даже под струями дождя.
– Командир, похоже на трансмиссионную смазку.
– Нет, скорее, это связано с бурением.
– Неважно, все равно масло. Кажется, он проутюжил цистерну с маслом…
– Тихо все. Мокрик, доберешься до дверцы?
Декурион дал команду рассредоточиться, мы обошли махину с двух сторон, миновали задранный вверх ковш. Позади кабины к небу вздымались рыхлитель и отбойный молот, словно бульдозер собрался молиться.
– Мокрик, там есть кто-нибудь?
– Он внутри, забился в камбуз, – левой ходулей Мокрик влез на гусеницу, одним манипулятором взялся за ковш, а другим попытался сковырнуть крышку люка. – Командир, он точно там. Заперто изнутри, и свет горит. Он прячется. Ломать?
– Подожди, там устойчиво?
– Терпимо. Если что, я успею спрыгнуть… О, командир, он вылез!
Через процессор Мокрика я моментально увидел внутренности кабины. Внутри к окошку прилип взъерошенный небритый человечек. Его белый комбинезон был перепачкан чем-то синим, в кудрявых жидких волосах застряли ошметки горелой бумаги, заплаканную физиономию покрывали полосы засохшей грязи.
– Командир, он машет мне руками, но открывать не желает!
Мне эти игры начали надоедать.
– Может, этот кретин не верит, что встретил людей?
Мы здорово рисковали, но позарез нуждались в информации. Первый живой человек, один из поселенцев. Судя по белой форме – сотрудник научного центра. Я постарался настроиться на волну этого перепуганного парня, но ничего не получилось. Иногда мои способности начисто отказывают. А может, просто дело в том, что недолюбливаю я этих ученых шишек? Когда человек тебе неприятен, если не сказать хуже, тяжело к нему подстроиться…
Мокрик выбрался из седла, перепрыгнул на лесенку, ведущую к кабине бульдозера. Лохматый человечек внутри замахал руками. Раздался пронзительный скрип. Туша бульдозера еще больше накренилась. Придурок в белом комбинезоне взялся за шлем оператора, висевший до того на ручке кресла. Кажется, он вспомнил о существовании радио. Мокрик обошел кабину бульдозера по узкому металлическому балкончику и прилип к иллюминатору. Снизу он казался серебряным муравьем на вершине оранжевой горы.
– Командир, он пишет на стекле.
– Что он пишет? Отодвинь голову, я сам посмотрю.
Кудрявый грязнуля написал не так уж много. Он макал палец в банку с пряным травяным соусом, ухмылялся и путал буквы, забывая, что мы читаем их наоборот. Накарябав две строки, он стер их рукавом, еще больше испачкав свой костюм, и принялся за следующий опус. Потом отшвырнул банку, откинулся в кресле и показал нам всем язык. Точнее – Мокрику, прилипшему снаружи к толстому стеклу. Если не обращать внимания на грамматические ошибки, вышло примерно следующее:
«Бомбите. На комбинате живых нет. Лаборатория нукле-синтеза! Взорвать! Бомбите все. Рождают уродов. Уходите. Берегитесь голых девушек. Новый тип глюка. Женщины рожают взрослых. Бомбите!!!…»
– Что там еще?
«…не входите в лаборатории! Эпицентр. Бомбите. Сожгите карлика. Сожгите голых женщин…»

9
МЫ – НЕ РАБЫ

Нужно гордо поклоняться, если не можешь быть идолом.
Ф. Ницше

На пятой по счету акции я впервые замочил чела. В смысле – носорога.
Правда, узнал я об этом гораздо позже, из новостей. Зашибись, хотя вначале муторно было, словно тухлятину проглотил. А потом Фельдфебель руку пожал, обнял при всех, бабла сунул, три штуки, и мне малость полегчало. То есть не из-за денег, деньги дали всем, но Фельдфебель похвалил Оберста, меня и Лося.
Полный абзац, короче! Хотя Лось талдычил, что зверюгу завалил вовсе не я, а Фриц, но фигли там, в толпе, никто толком не видел! Я Лосю сказал, чтобы он спросил у Фрица, хочет тот по мокрухе загреметь или нет? Если хочет, я ему, млин, с великой радостью первенство уступлю.
Фриц, дурило, сказал, что ему по фиг.
Этот крендель не просек, что случилось. Нас замазали, и замазали конкретно, всех шестерых. Я просек, но я как раз этого хотел. Хотел убить сомнения, растереть и выплюнуть к ядрене матери, чтобы скинуть цепи, перестать быть рабом. Перестать трястись за каждый шаг, стать таким, как Оберст.
Потому что мы не рабы.
Мы – львы, для которых нет невозможного.
Самая первая акция прошла клево.
Под бодрым командованием Фельдфебеля мы ездили в общагу к китаезам. Китаезы водят к себе наших баб, и надо было их припугнуть. Припугнули, двоим как следует нахерачили, еще и шмоток у них забрали, которые для торговли. Тюки со шмотками, млин, потом посреди улицы разорвали и все раскидали. Забойно было, весело! Ночь уже, никого нет, а мы платьев и джинсов целый проспект насеяли. Пускай люди утром выйдут и порадуются!
У меня даже башка слегка отпустила. Не то чтоб совсем, но полегчало.
Потом у нас офигительная экскурсия получилась. Далеко в область мотались, я ни хрена не запомнил название станции. К фермеру ездили, короче. Я сперва, млин, прибалдел, не поверил Фельдфебелю, когда он про фермеров сказал. Чечены реальные, млин, гадом буду!
Короче, чуваки знакомые Оберсту настучали, что, мол, в деревне чечены скот разводят. Переселились сюда звери, дома охренительные построили, поля лучших совхозов захватили, а местные жители на них, млин, батрачат. Как они сумели прописку забацать, паспорта беженцев сделать, землю подмять? Да просто все, как два пальца! Оказывается, в той деревне еще раньше участковыми два чечена служили. Это полный был абзац; что хотели, то и делали, звери. Бабки из народа вытрясали, могли задержать и отмудохать любого, на дискотеках пацанов дубинками херачили, бабло с киосков стригли. Потом их сняли, нашлись патриоты в ментовке, ясен хрен. Но две семейки чехов они в районе пристроить сумели. А гондоны эти, они же, млин, как саранча, верно Оберст их обозвал. Одного пусти, глядь – уже стая целая челюстями хрустит. Работать ни фига не любят, твари, целыми днями на корточках сидят, а бабы русские за них с коровами дрочатся!
У Оберста, я фигею, как информация поставлена. Обо всем знает, силовиков знакомых до хрена! Мы прикатили вчетвером, а Рябов с пацанами – отдельно, на месте встретились, в лесу почти что. Фельдфебель сказал – заходим в дом, снаружи не отсвечивать. В доме у зверей может быть оружие, нельзя им позволить до пушек добраться…
Короче, млин, залезли мы во двор через забор, двери в доме открыты. Бабка толстая и двое мужиков, типа, отец и сын. Отмудохали мы тех двоих, раскатали, никто и вякнуть не успел. Сильно не били, Фельдфебель сказал положить зверей на пол и следить, чтобы ножи не достали. Старуха, та орать пыталась, но быстро заткнулась, когда Фельдфебель ствол вытащил. Лось, такой, локтем меня пихает, мол, ни фига себе, у чуваков стволы реальные! И у Фельдфебеля, и у Рябова. Мы так даже мечтать не могли, стремно все-таки.
– Руки за голову! – приказал Фельдфебель.
Чехи послушались не сразу, забубнили, млин. Молодой пообещал, что всех нас, собак, перережут. Тогда Фельдфебель кивнул Рябову. Тот вытащил бутылку с бензином и стал поливать комнату, а Фельдфебель чиркнул зажигалкой. Бабка заорала, дура, а мужик черный, хозяин, заорал на нее и сказал родаку, чтобы лег мордой вниз и руки сложил, как велено.
Фельдфебель позвонил кому-то. Сидим, короче, как мудаки, и ждем. Недолго ждали, приехала тачка, в ней Оберст и еще мужик незнакомый, в очках и светлом плаще. Этот мужик потом нам бабла дать хотел, но Оберст страшную рожу скорчил, и мы отказались.
Потому что мы – гвардия, а не наемники. Мы – борцы.
– Такие делишки, Леча, – миролюбиво произнес мужик в плаще, присаживаясь на табурет. Его остроносые ботинки остановились как раз возле головы хозяина дома. Хозяин лежал ничком, руки на затылке, как приказал Фельдфебель. – Тебя дважды просили завязать, Леча. Больше просить не будем.
«Я клянусь…»
– Я клянусь… – начал чех.
– Не клянись, – перебил очкарик. – Твое слово дешевле плечевой путаны. Обещал в делишки с оружием нос не совать, и что в остатке?
– Не я это, клянусь…
– Не ты, так братки твои. Нам какая разница? – Очкарик красивым движением достал сигарету, прикурил. Зажигалочка у него была клевая, золотая с серебряным орлом. – Тебе промышлять разрешили, Леча, поверили, а ты как поступил?
Его не убьют. Я уже знал, что его не прикончат.
Чечен намеревался ответить, но очкарик внезапно опустился на корточки и рывком приподнял его за подбородок.
– Как вам, уродам, верить, ты мне скажи, а?! – закричал в ухо пленному очкарик. – Кто на прошлой неделе насчет патронов в Грозный звонил, а? Тебе дать послушать, а?!
Мы с пацанами конкретно поразевали рты. Вот так фермер, полный абзац! А бабка даже скулить перестала.
– Тебе внятно сказано было – сиди тихо в районе, дурью можешь заниматься, а к железу чтобы близко не подходил! – Очкарик поднялся, запахнул плащ и сильно затянулся.
Мы все ждали, как гвоздями прибитые, что будет дальше. Фельдфебель по-прежнему держал лежащих на прицеле.
– Послушай, давай как люди поговорим, – загнусил с пола черномазый. – Ты скажи конкретно, от кого пришел, сколько надо. Меля давно знают, разве нельзя пригласить по-человечески, можем же без свидетелей вопросы решить…
– А вопросы, Леча, уже решены, не волнуйся. Твою долю в порошке Назар заберет, помнишь такого?
– Не знаю никаких Назаров! Ты мне телефон дай, тогда нормально поговорим, клянусь! Никто обижен не будет…
– Дома купишь телефон, Леча. Здесь тебе он больше ни к чему. Поедешь к себе в Аргун, там барашков будешь пасти и патроны продавать. Если доедешь, конечно…
– Слушай, ты кто такой, чтобы меня пугать? – без особого напора заговорил чечен. – Мне ехать некуда. Тут дети мои, бизнес тут, я в него столько крови и денег вбил…
– Был у тебя бизнес, был когда-то. Если бы с дури на боеприпасы не соскочил, то и дальше бы коровам хвосты крутил. А теперь шабаш, Назар сутки тебе дарит, – очкарик затушил хабец в цветке, кивнул Фельдфебелю и уехал.
А Фельдфебель кивнул нам.
Дальше, млин, все скучно. Побили мы, что нашли, на первом и на втором этаже. Зеркала, посуду, вазы всякие. Баба хозяйская скулила, когда Фриц и Роммель, бакланы, топорами по шкафам фигачить стали, ни одного окна целого не оставили, матрасы, млин, вспороли.
Потом Фельдфебель сказал во дворе сено поджечь и сараи. А хозяин хаты завыл и стал мордой об пол биться и орать на своем ублюдочном языке. Хрен его знает, что он орал. Угрожал, наверное, срань такая.
Короче, пришлось еще уродов связывать, чтобы следом не увязались. Рябов с друганами их связали, мы бы сами ни фига не справились. И поехали, на обратном пути Фельдфебель денег дал, мы с Лосем и Роммелем пивка взяли и в кино пошли. Заспорили только, на наше идти или американское. Забойное кино оказалось, смешное…
Потом мы носорога того самого отфигачили, о котором Оберст раньше предупреждал. Кстати сказать, тогда Ильич нам первый раз по ушам ездить стал, что так не годится, что это заказное мочилово, что не фиг плясать под дудку Фельдфебеля, потому что он нашими руками гнобит тех черных, кого ему Оберст указал. Ильич нам всем, млин, плешь проел. Он, дурило, спелся с пацанами, что на Фельдфебеля работали, и те якобы пургу такую прогнали насчет торговых конкурентов Оберста. Мол, Оберст только тех зверей мочит, кто ему конкретно по бизнесу на хвост наступил. Мол, катались пацаны в порт, там отмудохали кого-то, думали, что за дело, а потом прочли в газете, что драка шла за передел влияния, типа, за перевозки какие-то…
Мы Ильича не слушали, кончилось его время.
Я ему конкретно заявил, что звери – всегда звери, и нам по фигу, кому они там конкуренты. Мы деремся не за драные гроши, которые подкидывает Фельдфебель, и не за торговые места. Нам насрать на это. Мы деремся за жизненное пространство для белой расы.
Короче, Оберст дал адрес носорога с двумя дочками.
Мы прорвались к этому кренделю в хату. Носорог, собака бешеная, жил кучеряво, две квартиры на одной клетке отхватил. Но попасть внутрь оказалось как два пальца, потому что мы дочку евонную прихватили. Фельдфебель под такое дело всем по штуке выдал и передал строгий приказ Оберста – как там себя вести. Зашибись, прямо как дети на новогодней елке. Дочурку прихватили, когда из института шла, жопой виляла. Фил еще во дворе ее догнал, финку показал, а потом и Роммель с Фрицем подтянулись. Сказали ей, чтобы не вякала, чтобы открыла дверь. Студентка носатая сперва пальцы гнуть начала, привыкла, видать, стерва, что папашка ее масть держит. Я как ее распальцовки услышал, млин, чуть сам суку не задушил.
– Ты, обезьяна, – внятно втолковал ей Лось. – Фули тебе в горах не сиделось? Фули ты сюда приперлась, дипломы покупать? Сейчас я тебе рожу на куски порежу, никто замуж не возьмет! Отыгрался твой папик, получит сейчас дочку без глазиков!
Смешно Лось сказал, мы заржали все.
Короче, через пять минут мы были в хате. Сигнализацию сама сняла; вначале застремалась, но Фриц ее за жопу взял, так быстро исправилась, манда. Пересрала дочка носатая, но ее никто резать не собирался. Мы ее, млин, в ванной заперли, а второй сестренки не было. Фельдфебель сказал, что надо со студенткой сделать, и чтобы без крови и синяков.
Мы так и сделали. Налили ей на бошку чернил, привязали за руки к трубе и костюм ей весь порвали. Носорогова дочка плакать стала, фиолетовая вся от чернил, белье наружу. Задрот Роммель хотел нас бортануть, ей за сиськи подержаться; он же малолетка, телку голую только в кино видал. Короче, отогнали мы Роммеля, придурка, заставили делом заниматься. Посуды там два шкафа было, все побили и шкафы опрокинули. Потом я зеркало в прихожей захерачил, вот звону было! Лось в комнате дочек носороговых потоптался, все их банки-склянки, млин, помады, духи и прочую срань по паркету размазал. Подушки, ясный перец, порезали, а в кухне Роммель насрал. А Фриц, собака бешеная, клевую тему отмочил. Он в ванной и в кухне стоки заткнул, млин, и воду врубил. Мы когда уходили, по всем комнатам плескалось. Лось в баре восемь бутылок нашел, все вино и все закрытое. Шесть побили, а две высосали на шару. Ржали так, что чуть от смеха не подохли, чуть не забыли написать носорогу то, что Фельдфебель просил передать.
Что двое суток ему даем из города убраться, иначе с обеими дочками вшестером познакомимся.
Обычно мы с пацанами расходились и все, но в команде Фельдфебеля все было иначе. Он хоть и шлакоблок, тупой в смысле, но лямку свою конкретно тянет, не обдуришь. Разборки устроил часа на два, по полной программе, млин, прямо как в футбольной команде. Типа, где кто стоял, кто куда бежал и кто куда бил. Полная шиза, короче! Получилось, что нас там на раз замочить могли или повязать, и делали мы все неправильно.
Мы сидим, такие, с пацанами и удивляемся, типа, а как же правильно? Ни фига себе, говорит Фил, в школе достали, еще тут будут мордой тыкать?.. И понес, загундел. Фил вообще, млин, задротный чувак, не всегда с ним клево. А я послушал Фельдфебеля и понял, что он прав. Обалденно прав. Если что серьезное, то – кранты нам, это как два пальца.
Только, что серьезное намечается, Фельдфебель конкретно не сказал. Но пообещал четко, что будем долго и упорно заниматься. Прямо как в школе, млин…
А через несколько недель все и случилось.

ЗАПАХ КРОВИ

…Мы получили сумбурную команду, но это лучше, чем никаких команд. Несколько секунд сквозь тоскливое мяуканье и неровный гул прорывалась ругань, выкрики и шлепки выстрелов, затем город снова накинул на нас плотную завесу своих сумеречных фантазий. Сколько я ни долбил процессор, на всех диапазонах царил хаос. Вечный дождь, вечные лиловые тучи, опорожняющиеся над скошенными башнями, игольчатыми сферами и шестиугольными пирамидами.
– Ничего не вижу, слышите?
– Командир, видимость четыре ярда…
Взрослая улица-труба, ползущая параллельно шоссе, снаружи была похожа на сморщенную сосиску, которую сутки держали в жаровом шкафу. Прямо над нами, огибая силовое поле комбината, на разных уровнях повисли еще четыре красные кишки. Они переплетались между собой, в двух местах ближайшей, здоровой трубы появились глянцево блестящие бугры – зародыши новых переулков. Из лиловых туч мелко и скучно моросил дождь, вода грязными потоками скатывалась по матовому боку комбината. Позади нас, там, куда Гвоздь шарахнул из пушки, царил хаос. Израненный сектор разваливался, отторгая обломки. Тыквы и шпили оседали, превращались в багряную труху, в мягкую травянистую кашу, из которой уже завтра вырастут новые нелепые конструкции.
Хохот и плач. И упорно пробивающееся сквозь очистные фильтры тухлое зловоние.
Поэтому и назвали так – город Мясников. Запах тухлятины отсюда ничем не вымести, это навсегда. В жилых биокапсулах еще как-то добились свежести, а снаружи приходится пользоваться специальными носовыми фильтрами. Те, кто прожил тут больше двух месяцев, – привыкли. Это еще ерунда, по сравнению с той вонью, что стоит в городе Висельников. Когда мы штурмовали столицу Серебряной степи, то многих выворачивало от смрада разложения. Сладковатый такой запах паленой, подгнившей человечины. Впоследствии оказалось, что аромат исходит от колоний безобидных светляков, покрывающих по ночам башни и стены города. То есть виселицы там тоже имелись, гигантские сооружения из той же смеси паутины, органических клеток и железа, и культ Висельника присутствовал во всей красе, но воняли именно красивые светляки… – Бауэр, в трубе кто-то копошится.
– Командир, движение слева. Разреши атаковать?
– Стреляй, никого не подпускай! Всем включить дальний свет!
Пустое гулкое пространство, похожее на заброшенный собор. В темноте жужжали мухи и что-то похрустывало. Глядя на раскиданные по полу и висящие в невесомости части тел, я почему-то вспомнил крыс.
Но крысы тут не водились. Во всяком случае, пока не водились.
Кто-то из парней открыл огонь. Карман, это Карман! Несколько секунд он поливал зажигательными одну из примыкавших улиц, сполохи плясали на бугристых стенах. Затем все стихло. Мы ждали, пока огонь пожирал внутренности кишки. Потом раздался треск, и кишка отвалилась от тыквы, показав кусок мокрого неба.
– Кто там был? Снова глюк с хвостом?
– Нет… что-то вроде… Что-то вроде цапли.
– Цапля?!
– Да… Крупная птица, но у нее… Дьявол, у нее зубы, как у аллигатора! Она мне улыбается…
– Карман, птица не может улыбаться.
– Эта может…

10
ТЕ, КТО НЕ СОМНЕВАЕТСЯ

Мораль нынче увертка для лишних и случайных людей, для нищего духом и силой отребья.
Ф. Ницше

Было так – я вскакивал по ночам и трогал в разных местах башку. Перед глазами хороводило, а башка, млин, гудела, точно колокол. Тогда я перся в ванную, там запихивал себя под холодную струю и лязгал зубами, пока перед глазами не прекращало кружить. Самое хреновое – я никак не мог вспомнить.
А через несколько недель все случилось. Случилось то, из-за чего мы загремели в этот долбаный лес. Это было совсем не похоже на наши цыплячьи вылазки под руководством Мюллера, и даже на учебу Фельдфебеля. Поздно вечером снова собрались в кафе Оберста, там пили пиво с пацанами, слушали лекцию о международном положении, а потом Фельдфебель сказал, что надо остаться на ночь, потому что с утра едем. Мы остались, фигли делать, тем более что такие внезапные закидоны входили в учебу.
Оберст говорит, что истинный хищник круглосуточно готов к прыжку.
А мы – хищники. Мы – львы, копящие силу для прыжка.
Мы – те, кто не сомневается.
Короче, звякнул я черепам, что едем с Лосем на дачу. Мать сказала – и хрен с тобой, век бы рожи твоей не видеть, и трубку, млин, швырнула. Это она после того, что мы с Лосем в школе, с дерибасом нашим, учудили. Но про школу потом.
Короче, еще пивка в кафе врезали, а после Оберст чувака привел, квадратного такого, белого, с чемоданчиком. Короче, я офигел! Этот пацан к нам из Америки приехал. То есть не лично к нам, ясен хрен, а к Оберсту и к друзьям Оберста. Они там скорефанились днем, типа, заседание провели по вопросам белого Движения. Я обалдел, в натуре, про сигарету и про пиво забыл. Раньше думал, что Ильич и Мюллер голимую шнягу гонят, будто в Америке у нас тоже друзья, и все такое. Тем паче, Мюллер америкосов не жаловал, он всегда твердил, что Америка для нас враг, продает в Россию дерьмо, вроде пепси и кукурузы, и всякую такую пургу гнал.
Оказалось, что ку-клукс-клан жив. Зашибись!
Парнишка этот штатовский книги всякие, газеты привез. Он не только с нашими встречался в Питере, но и в Москву ездил – с «легионом», с «бригадами», и даже с депутатами в Думе базарил. Про депутатов мне потом Фельдфебель рассказал, еще посмеялся, что удивляюсь. Мы же вместе должны отстаивать достоинство белого человека; чего же тут удивительного, что в Думе порой встречаются честные люди?
Редко, конечно, но встречаются.
Ну, а вечером Оберст уже попросил американца, типа, с молодежью побакланить. Тот пришел с другом, млин, с переводчиком. Вначале мы стремались, фиг его знает, а затем, под пиво, базар конкретный пошел. Только Фриц и Фил вначале ржали, шлакоблоки, но Фельдфебель пообещал все зубы выбить, если хоть раз смех услышит. Американец сказал спасибо за нашу работу, за поддержку идей и за то, что поддержали ихних чуваков в тюряге. Про это, ясный хрен, мы впервые услышали, но сказали – всегда пожалуйста! Оказалось, ихние чуваки против негритосов выступали, против черномазого засилья в Штатах, и у них, так же как у нас, истинных патриотов гоняют и гнобят.
Америкос сказал, что будет к нам возить книги, видео и что в планах у них открыть типа представительства или даже замутить фестиваль. Чтобы белые люди могли общаться и обсуждать, как жить дальше в условиях, млин, экспансии. В Америке у них, оказывается, вообще беспредел, ниггеры уже во власть пролезли и скоро страну подомнут, белым останется для них толчки драить и машины мыть. Триста лет белые европейцы, млин, Америку поднимали, с краснокожими ублюдками дрались, терпели лишения, а теперь всякая черножопая шваль в сенаторы и в президенты метит. Это потому что демократия. Полный абзац это, а не демократия, когда вчерашние рабы пасть разевают. Пахали себе на плантациях, бананы жрали и песни орали, вот и дальше бы так.
Им же ничего не надо, сказал америкос, наркоту, бухалово да подрыгаться в штанах растаманских. Им государство кучу бабок отпускает, чтобы миллионы ублюдков плясали по ночам и стекла в белых кварталах били. Тюряги все черномазыми переполнены, потому что работать не хотят, хотят только воровать и грабить. Вам офигительно повезло, сказал америкос, что в России нет двадцати миллионов черных. Наши деды проливали кровь, чтобы освободить уродов из рабства, освободили и со своей долбаной демократией доигрались. Теперь каждая обезьяна может в метро сунуть в щи белому человеку, только за то, что тот не так посмотрел…
Тут мы малость припухли, не поверили.
– У вас что, негры белым пацанам в метро проходу не дают? – прибалдел Фриц.
Я тоже подумал, что, если бы у нас такая хрень началась, народ бы уже давно с пушками ходил. А с телками как же? Обломилось бы черным к моей девушке приставать, это точно! Нашел бы и всех поочередно кастрировал!
– Это американская свобода и американская демократия! – кисло улыбнулся квадратный парень.
Он нас еще долго грузил про собачьи порядки в их стране. Оказалось, что негр на белого может смотреть, и оскорблять может, и девушек задирать, а попробуй негра в чем-то ущеми – мигом в полицию побежит, и можно загреметь за расизм. Охренеть, короче, какое западло там творится. А еще у них черномазые посты захватили во всяких службах, млин, типа наших собесов и таможни и вытворяют, задроты вонючие, что хотят. Могут, к примеру, белому визу не давать или сочинить могут статью и засадить тебя, а дружки их черные свидетелями пойдут.
Сами они понятия не имеют, как это всю жизнь вкалывать или в армии служить. Большинство этих черномазых, короче, они безработные в четвертом поколении. Они вообще живут за счет белых, лекарства и жратву получают и все время чем-то недовольны. Однако, как и черные у нас, в Африку обратно не спешат. А еще на нас эта отпадная картинка похожа тем, что народ нормальный мучается и ни фига сделать с ублюдками не может. Могут, млин, только плакать, в сортире запершись!
Короче, квадратный этот, с чемоданом, такую фишку прогнал, что даже тупой Фил ржать прекратил. Мы все прям закисли, потому что увидели, как силен зверь. На прощание америкос всем пожелал счастья и сказал примерно так:
– Будьте бдительны, берегите свой народ и свою землю, не позволяйте уродам захватить телевидение, суды и влезть во власть!
Примерно так он попрощался и поставил нам ящик пива.
Нормальный пацан, конкретный такой и без загибонов. Но у меня после его ухода появилось такое, млин, чувство… хрен знает, как сказать.
Словно в трюме течь. Страшновато, а чего бояться – сам не пойму.
А в пять пятнадцать утра мы уже завалились в автобус и помчали. Трубы и прочее железо Фельдфебель отобрал, пообещал, что выдаст на месте. Я видел, что железки погрузили отдельно в «жигули», и в них поехал незнакомый парень. Нехило, млин, задумано, нечего добавить! Теперь мы запросто могли показаться ментам, без всякой опаски.
Впрочем, кое-кто уже в автобусе плотно сел на измену. Лось, такой, курил, млин, как паровоз и жался ко мне, и Роммель тоже вел себя как обдриставшийся щенок. Было охренительно холодно, воняло солярой, все стучали зубами и передавали по кругу термос с кофе. Потом Фельдфебель плеснул в кофе коньячка, в автобусе прогрелась печка и стало малость веселее.
Фил с Ильичом все не могли уняться, типа, обиделись, что им дома ночевать не дали, и доставали фельдфебеля тупыми вопросами. Типа – куда едем и зачем. Я молчал и про себя их обоих обозвал дебилами. Про себя я решил две вещи.
Во-первых, я пойду к Оберсту на работу, в отряд, или куда он там позовет, неважно.
Я прикидывал так и эдак, насчет колледжа и как сговориться с родаками. Меня учеба сраная окончательно достала. Какой, на фиг, толк, если бабла на институт все равно нету и придется в армию топать? А после того, что рассказывал Оберст, во мне многое поменялось. Я стал думать, млин, на кой хрен мне в армии горбатиться? Хотя Лось и Фил бухтели, типа, все вместе попросимся в Чечню, эта шняга меня ни фига не втыкала.
Подохнуть на войне? Хрен вам!
Я верил, что есть другой выход.

ЗАПАХ КРОВИ

…Оба офицера погибли, обороняясь спина к спине. Они так и встретили смерть, сжимая в руках разряженные тазеры. На них были закопченные голубые скафандры легкой защиты, с эмблемой Первой обогатительной на козырьках шлемов – убитые были патрульными. Они не были связаны клятвой манипулариев, не служили в регулярной армии, но дрались до последнего; у одного из парней недоставало руки, очевидно, он умер от потери крови. Вокруг него натекла целая лужа, и теперь над этой черной подсыхающей лужей кружили и гудели полчища зеленых трупных мух. Ноги и грудь смельчака были раздроблены дубинами, словно из него выбивали пыль. Осколки костей прорвали изнутри ткань легкого скафандра. Второй офицер сидел в позе смертельно уставшего человека, опустив подбородок на грудь. В животе у него торчали сразу несколько заостренных стальных прутьев. Наверное, на этих отважных парней лесняки не решились спускать своих зубастых фантомов. Или намеревались взять живьем, чтобы принести в жертву своим ящероподобным богам!
– Салют героям, – пробормотал Хобот. – Ты погляди, сколько нечисти они уложили!
Это верно. Патрульные дрались, как львы. Вокруг них плавали в крови несколько десятков вонючих подобий человека. Лесняки. Противные скрытные твари, с которыми почти невозможно наладить контакт. Вот кто достоин не контакта, а только виселицы!
Декурион приказал мне и Хоботу осмотреть убитых лесняков. Эти лесняки явно отличались от тех мертвых, что плыли по реке. Вероятно, другое племя. Одеты в грубые серые балахоны, сами широкие, почти квадратные, с мощными торсами и короткими ногами. Кажется, я читал в одном из отчетов разведки, что именно эти умели лазить по лианам почти без помощи ног и очень редко спускались на землю. Действительно, передние клешни у них были мускулистые и мозолистые, а ноги гораздо слабее. Разведчики писали в отчетах, что лесняки, качавшиеся на лианах, добродушны, прожорливы и трусливы. И чувствуют себя крайне неловко внизу, на земле.
– Бауэр, гляди, этот вроде живой!
– Сейчас мы ему поможем.
Так-то. Чувствуют себя крайне неловко, но это не помешало им пробраться в сердцевину государства и растерзать невинных спецов. Конечно, флегматичных фиолетовых горожан тоже прикончили зубастые лесняки. С такими челюстями они наверняка и прокусывали головы беднягам! Сначала угробили белых офицеров, а потом задали своим, за предательство. Лесные уроды получили сполна, но живучи были невероятно. У одного из них, наверное предводителя, зеленая чешуйчатая кожа зияла обугленными пробоинами от тазерных импульсов. Но именно он раздробил здоровенной дубиной голову патрульному!
Я подхожу ближе. Хобот прав – один из нападавших жив. Мерзавца поджарило разрядом тазера, он пытается уползти, подволакивая за собой парализованные ноги. Я беру его за шкирку, отряхиваю от мусора, поднимаю повыше и включаю фонарь. Лесняк скулит и пытается прокусить мне перчатку скафандра. Его башка с зубастой пастью, кажется, способна вращаться на сто восемьдесят градусов.
– Бауэр, что у вас там за вопли? – настораживается декурион.
– Нашли одного, допрашиваем в мягкой форме, – рапортую я. – Хобот, давай декодер!
Я втыкаю этой серокожей гниде за ухо пластинку декодера. Он вздрагивает, ворочает глазами и предпринимает очередную попытку откусить мне руку. Идиот не догадывается, что это не рука, а полимерный манипулятор, и ломает сразу два зуба.
– Кто вас послал? – спрашиваю я. – Говори, где ваши главари, не то я тебе ноги выдерну!
Я забыл, что его короткие ноги и так повисли плетьми. Лесняк вздрагивает от ужаса, когда декодер переводит человеческую речь в глухое мяуканье.
– Кто вас послал? – Я сжимаю манипулятором затылок мерзавца и борюсь с желанием раздавить его потную башку, словно гнилую тыкву. Потом несильно бью его пальцем в глаз. Пока несильно. Лесняк визжит и пускает пузыри. Его ноги болтаются, как веревки.
– Осторожно, Бауэр, – шепчет Хобот. – Командир может увидеть…
Мне плевать на декуриона, увидит он или нет, но на всякий случай я отодвигаюсь в тень, за крыло опрокинутой монеры.
– Остров спасения… – переводит декодер хрипы лесняка. Из широкой зубастой пасти капает слюна. – Только остров спасения… мы звали их, но они не хотели…
– Вы звали? Их? – От возмущения я слегка передавливаю ему шею. Кажется, в затылке у мерзавца что-то хрустит. Он распахивает пасть, чтобы заорать, но в мои планы совершенно не входят разборки с декурионом. Командир у нас помешан на справедливости и чести. Честь – хорошая вещь, когда противник придерживается тех же правил боя. Но сегодня ночью у нас разные правила!
– Вы звали их на свое лежбище, вы хотели выкрасть патрульных, да? А потом намеревались сделать из них чучела, а мясо скормить своим бабам? – Я бью лесняка в грудь и горло, затыкая ему пасть. Он вращает глазами и синеет, оставшись без доступа воздуха. Кажется, я сломал ему ребро. Это забавно! – Вы пытались выкрасть патрульных. Вы напали на белых переселенцев и нарушили договор. Ты слышишь меня, подонок? А когда они отказались с вами идти, вы напали сзади, так?
Лесняк хрипит.
– Вы еще можете… можете успеть… – переводит декодер его бессвязное бульканье. – На острове спасения много ваших… они поняли…
– Бауэр, ты собираешься его убить? – спрашивает Хобот. – Тогда делай это быстрее, пока командир не видел…
Быстрее? Ну, нет. Я буду делать это медленно, и первое, что я сделаю, после того как вырву из него декодер…

11
МЫ – ДЕТИ, КОТОРЫМ ВСЕ ДОЗВОЛЕНО

Первая задача истории – воздержаться от лжи.
Цицерон

Во мне тогда многое поменялось. Я поверил, что есть другой выход для белого человека.
Для настоящего патриота.
Не служить в их гребаной армии и не дрочить гайки на заводе. Но с черепом, млин, толком побазарить не удастся. С матерью – еще можно говорить, а череп только стебется надо мной. Это когда бухой, а когда по трезвяни, так его, млин, хрен увидишь. Стакан дернет и пашет, как проклятый, а вечером сядет у ящика и всех ругает. Все у него мудаки…
И я забил на родаков болт. Пускай думают, что хотят.
Во-вторых, я уяснил себе, что рядом с дебильными уродами мне делать нечего. Если Оберст или Фельдфебель меня спросят, я честно скажу, что о таких бакланах думаю. Плевать, пусть Фил или Фриц гонят про меня, что хотят. Меня шняга эта давно не прет, впустую на старшеклассниц дрочить и бабки у чучмеков малолетних тырить.
Мне было по хрен, куда ехать, но внутри все зудело.
Я трясся на раздолбанном сиденье, пил горячий кофе и думал о России. Думал о том, что рассказывал Оберст, о том, что довелось прочитать за несколько дней. Иногда у меня в башке начинал твориться полный абзац, все мысли спутывались, и хотелось заорать от бессилия. Половина всякой шизы, которой нас учили, оказалась полной туфтой. Туфта – она и есть туфта, и про войну, и про Сталина с Лениным, а уж про то, как Россию грабят, – так я вообще молчу. Оберст в который раз оказался прав. Столько кренделей толстомордых по ящику треплются, а выходит у всех одно – все в стране путем, жизнь, млин, налаживается, бабки у народа немереные, пенсионеры, млин, от ожирения мрут, а честные звери с улыбкой кормят граждан абрикосами.
Хрен там.
То есть и раньше было ясно, что в ящике сплошной гундеж и правду скрывают, это как два пальца. Но только после встречи с Оберстом я задумался, какого хрена врут и в школе. Мы нарочно с Лосем подошли к историчке побазарить о Сталине, о Гитлере, всякое такое, но она на нас тут же пургу понесла, обозвала, и Лось сказал – беспонтово с дурой связываться. А с классухой вообще базарить – голимая затея, она бешеная и нас фашиками обзывала. С классной, Матвеевной, история веселая вышла. Уже после того, как мы от Оберста вернулись.
История – полный абзац. Сливай масло, называется…
Мы с Лосем историчке нахамили, точнее – она так разгундосила, что нахамили. Сидим, такие, на уроке нашей классной. Тихо сидим, прям в рот воды набрали. Мы заранее договорились партизанить, чтобы она не вопила и чтобы дерюгу не вызвала. Она же, чуть что, – за дерюгой посылает, истеричка хренова. А дерибас у нас на крышу перегревшийся, это даже черепа знают, с ним связываться никто не рискует. Дерибас, млин, в кабинете смолит, газетой прикрывшись, лишь бы его не трогали, да за аренду подвалов и сауны бабло кассирует. Орет только, что нас в колонию сдать мало, а он бы лично к стенке ставил. Педагог драный! Роздал полшколы в аренду, баклан хренов, а нам не может нормальную раздевалку отстроить, и в сортирах потоп вечный…
И на фига такой дерюга в школе нужен, что карман набивает, а вся школа, сами знаете что, сосет?
Короче, пенки были, полный абзац. Классуха как раз проперла тему про террористов и про Беслан, где заложников убили. Все сидят тоскливые, типа, детей жалеют.
Я поглядел вокруг, на моих замечательных, млин, сверстников. Позади бабы листали модный журнал, еще дальше, слева, жрали чипсы, на последней парте откровенно сосались.
Матвеевна наша раскудахталась, млин. Стоит, указкой колотит, типа, в благородной ярости, и гонит всякую лабуду насчет Чечни. Что ситуация нормализуется, что в Грозном артисты дают концерты, счастливое население ликует, а в каждой деревне с песнями встречают добрых русских солдат…
А я взял и заржал.
Классуха подскочила, точно ее шилом в жопу укололи. Ну, млин, думаю, полный абзац пришел, сейчас Дерюгу из спячки вытащит, за черепами пошлет.
– Как тебе не стыдно?! – заорала училка, у ней Даже протез от ярости в пасти закачался. И понесла, типа, трагическая гибель, наша общая боль, несчастье народов…
– А чего мне стыдно? – спросил я. – Я не притворяюсь, как другие, что мне интересно. Вон они, позади в карты играют, читают, бутерброды жрут, а Лавров у Холодовской ляжки щупает.
Вот тут, млин, уже все заржали, да так, что классуха присела от страха. Фигли, ей же надо за дерибасом бежать, раз такой облом и беспредел, а за дерибасом бежать самой страшно. Вдруг звездюлей накидает?
– Никого я не щупаю, – заблеял доходяга Лавров, а сам красный, как жопа после бани. Со мной он, ясный хрен, вязаться не стал.
– Вот видите, – сказал я. – Им насрать и на Беслан, и на всех других погибших. Но еще хуже то, Вероника Матвеевна, что вы нам врете, хотя сами знаете, что в Чечне все совсем не так. Вы повторяете всякую чушь, потому никто не слушает, только делают вид. Вы связки рвете, а они бутерброды под столами хавают и мечтают пойти трахаться поскорее…
Тут все смеяться перестали; наоборот, стало охренительно тихо. И кто-то присвистнул в тишине.
Потому что я сказал правду, млин. Вот так. А правду никто слушать не любит.
– Вот мы до чего договорились, я вам вру… – прошипела классуха, и я перепугался, что она сейчас взорвется. Она шипела, как змея или как перекачанный баллон. – Будь любезен тогда, приоткрой нам правду, если я вру. Умел нахамить – изволь отвечать за свое хамство.
Сдержалась она, короче. Я ее малость зауважал даже. Но тут заместо меня поднялся Лось и на пальцах ей все растолковал. Пока он трепался, я по классу глазами пошарил. Ни фига себе, не то что жрать, они словно дышать перестали. Вот такая песня, Оберст снова был прав. Он меня и научил, как говорить.
Надо задротам говорить правду в лицо, плевать им надо этой правдой в харю, лишь тогда они заткнутся и прекратят хавать свои йогурты под столами.
Наша правда – всегда с нами. Потому что мы – спасение белого человека.
Мы – закон природы.
Мы – дети, которым все дозволено.
– Это насчет Чечни… Короче, все фуфло! – рубанул Лось. – Все фуфло, и про зачистки, и про бабки, что туда посылают, и про бандитов. Погибло там намного больше народу, чем передают, и гибнут не по своей дури, типа, пошли гулять и на мину нарвались. Умирают пацаны, потому что им мозгоклювы, в погонах генеральских, развернуться не дают. Их подставляют постоянно. Потому что там натуральная война, а начальство делает вид, что совсем не война, а, типа, мелкий ментовский рейд. Пацанов посылают в окопах гнить, а как следует поджарить «духов» не дают. Ага, вдруг те заплачут, что случайно гражданского пришибли. Да нету там гражданских вообще, там все воюют, даже бабки старые! Нам врут, будто боевики в горах отсиживаются. Ага, ни хрена они не отсиживаются, там каждая собака знает, где кто живет, где оружие прячут, где нефть гонят, кому бошки отрезают, и все дела.
– И что же ты, Лосев, предлагаешь? – попыталась перехватить инициативу классная. Но Лося уже фиг удержишь, подкованный стал. Я им прямо, млин, загордился!
– А что тут предлагать? На фига делать вид, будто охотятся за мелкими ворами? Там война, так надо честно сказать – мы воюем, блин, и за каждого нашего бойца возьмем три шкуры…
– С кем война, Лосев? Очнись! Кто же наши враги? Ты сам сказал, что дети и старушки. Разве они достойные противники для солдат? Разве надо их мучить и убивать, чтобы выследить настоящих ваххабитов?
– Мучить не надо, – благородно повелел Лось. – Их надо отсюда всех выслать и в ихней Чечне запереть, а каждого, кто хоть раз с душманами завязался, – тех к стенке. И азеров, хачей всяких назад к себе отправить, не давать им тут хаты покупать и ларьки ставить!..
– Однако! – еще сильнее нахмурилась Матвеевна. – Ты призываешь отнять частную собственность, лишить коммерсантов денег, которые они зарабатывали десятилетиями?..
– Не фиг им тут делать! Пусть дадут русским коммерсантам заработать!
– Лосев, а ты не задумывался, что русские коммерсанты, если бы хотели, давно занялись бы такой работой? Возможно, им не нравится неделями трястись в грузовиках, платить милиции на каждом посту, чтобы довезти сюда фрукты…
– Это все лажа! – перебил я. – Просто звери всех ментов тут давно купили и замочат любого, кто сунется…
– Да какое право ты имеешь так обзывать людей?
Я Матвеевне улыбнулся, а Лось ее уже не слышал. Махал граблями и плевался, он вечно плюется, когда раскалится.
– Ага, и бабло… Бабки посылают, но в Москве знают, что их все равно чехи и генералы между собой поделят. А парней наших русских мочили и будут мочить, и всем по хрен, сколько народу там полегло. Что, не так скажете?! – Лось нехило завелся, точно искал, кому бы в щи сунуть. Он не может спокойно, когда его слушают. Заикается и торопится сказать, слюнями брызжет, чудик. И все равно, красиво базарил, даже, наверное, я бы так сказать не сумел.
Классуха малость на измену подсела, клыки спрятала, а глазенкахми подлыми – зырк-зырк, вдруг, типа, кто-то посмеет над учителем смеяться?
Ненавижу я гниду эту, и всех их ненавижу, с дерюгой вместе!
– Душманов не пять тысяч и не десять! – напирал Лось. – Там вся шобла, от мала до велика, на нас зуб точит. Так всегда было, пока Сталин их не поджарил. Вот Сталин страну держал…
И Лось погнал про Сталина.
А удоды наши заткнулись, слушали, однокласснички любимые, и классуха язык в жопу засунула. Потому что против правды не попрешь! Только я заранее предвидел, млин, чем вся эта шняга закончится. Я предвидел, но Лося тормозить не торопился, потому что мне уже по фигу стало. И позже, когда подлюга Матвеевна нас к дерибасу повела, якобы за сорванный урок, я ни хрена не волновался.
Класть я хотел на школу, где слова честного не услышишь!
Дерибас развонялся, мол, сколько можно, одни и те же фамилии слышу, не устали еще матерей своих мучить, и прочую пургу целый час нес. А Матвеевна погнала такую тему, что, мол, нам надо не в коллективе с детьми учиться, а топать куда-нибудь в закрытое военное училище, где таких нарочно собирают и муштруют…
– Это каких «таких»? – спросил Лось.
А я вдруг подумал, что Матвеевна, хоть и дура, иногда права. Ведь мы уже когда-то базарили с Оберстом насчет легиона. Собраться бы, правда, найти контору, которая вербует, и свалить отсюда на фиг!
– Вот таких, как вы, – развонялась классуха, – которым только и нравится кулаками махать!
Мы сидим, такие, с Лосем, переглянулись. Я говорю ему – слышь, баклан, что мы тут потеряли?
Ну, мы встали и пошли. У дерюги челюсть отвалилась; икает, ни хрена сказать не может. Выскочил за нами в коридор, шлакоблок тупой, крылами машет.
– Вернитесь оба!! – кричит.
– А зачем мы вам? – спросил Лось. – Вы же нас за уродов держите, да? На кой черт вам уроды? Учите тех, кто пойдет в блатные институты, кто пойдет лизать зад вашим депутатам, продавшимся черномазым и жидам! Оставайтесь с вашей сауной и с вашими конфетными складами в подвале! Пусть они вам телевизоры новые в кабинет покупают…
Зашибись вмазал, молоток Лосяра! И главное – много народу слышало, и училки, и мелюзга рты пооткрывали.
Ну, млин, мы пошли, такие. Гордые, блин…
На этом со школой все. Кончено.

ЗАПАХ КРОВИ

…Бессильно наблюдая, как шагатель моего друга катится в пропасть, я словно вдохнул запах близкого будущего. Подобное случалось со мной трижды. Впервые – на Дельте Кентавра, когда мы выкуривали из нор очкариков, так там называли подземных волков. Кстати, умники из академии наук позже пытались верещать, что это были вовсе не волки, а некая «предразумная раса»…
Спрашивается, кому она нужна, раса таких ублюдков?
Мы со Свиной Ногой шуровали возле мобильного огнемета, а Ряха и Карантин поджидали в засаде, и с ними еще шестеро. Мы врезали жидким огнем сразу по четырем норам, и не успело пламя вырваться наружу, как я предугадал гибель Ряхи, Карантина и других. Ничего не поделаешь, спасти ребят я не успевал. Очкариков оказалось под землей не одна маленькая стая, а штук восемьдесят, настоящее гнездовье, зимняя лежка. Мы подняли свирепых, оголодавших самцов, и эти «предразумные» дьяволы рванули наружу, не разбирая дороги. Они гибли под градом кластерных пуль, но первую шеренгу легионеров буквально порвали на части. Тогда мы воевали еще без шагателей, в громоздких неуклюжих автоматах, а несколько подземных волков, больше похожих на помесь хорька с гориллой, только размером именно с гориллу, легко опрокидывали солдата…
Ряха и Карантин тогда погибли. А сейчас, расходуя на лесняков остаток боезапаса, глядя, как дергаются их продырявленные туши, я увидел размытую картинку, на долю секунды я увидел себя одного. Я вдруг отчетливо увидел, что произойдет, если мы на Бете застрянем еще ненадолго. Нас разорвут, неторопливо и методично. А мы даже не поймем перед смертью, что это было…
– Бауэр, прекратить огонь!
Это командир. Я выполняю приказ. Во всем должен быть порядок. С раскаленных стволов картечницы стекают шипящие капли охлаждающего реагента. Стрелять больше не в кого, живых не осталось.
В этом сегменте города, на подходах к энергостанции, мы путаемся в тысячах рыжих игл, торчащих и сверху, и снизу, в самых разных направлениях. Небо над головой исчезло, его заслонили узловатые клубни, похожие на капустные кочаны, переплетение корней, изогнутых полос. Свиной Ноге приходится пробивать эти псевдоживые конструкции лазером, ежеминутно он посылает бот на таран. Иногда он покидает нас, поднимает машину в небо, чтобы взглянуть сверху…
– Декурия, разомкнутым строем за мной!
Я занимаю место погибшего товарища.
– Бауэр, ты как, в порядке? – заботливо спрашивает командир.
– Так точно, в порядке!
Конечно же, со мной полный порядок. Иначе и быть не может, ведь мы делаем привычную работу.
Мы заворачиваем за угол, обходим ближайшую башню и снова замираем. Поперек морщин плоской тропы, похожей на древнюю стиральную доску, лежит шагатель с мертвым десантником в седле. На груди у мертвеца вольготно расположилась крупная птица с длинной изогнутой шеей и роскошным розовым оперением. Только вместо клюва у родственницы фламинго был узкий жесткий хобот.
– Дьявол, это же Косолапый, из второй декурии… – шепчет Свиная Нога. – Эта сволочь убила Косолапого…
Птица погрузила хобот в глазницу убитого десантника, с противным чмоканьем всосала остатки мозга и только затем повернулась на шум. Ее загадочным, обворожительно-томным глазам могла бы позавидовать любая восточная прелестница. Острым языком птица облизнула хобот и улыбнулась нам…

12
КУЛАК БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА

Успех – это жестокость.
Джидду Кришнамутри

А нынче утречком мы катились в автобусе, как новобранцы, и я чувствовал себя офигительно хреново. В школу назад идти – западло, вроде как, пути отрезаны. И рассказать некому, черепа орать начнут, что ради моей учебы горбатятся. Оберста рядом не было, пожаловаться некому, пришлось сжать зубы и терпеть.
Кроме того, я опять видел это.
Вроде бы во сне, а может, и не во сне. И снова весь вечер с Лосем курили и базарили про всякие военные дела. Про древних спартанцев, про гитлерюгенд, про французский легион. Базарили о тот, что было бы здорово свалить в такую контору, где никто тебя не ударит ножом в спину…
Потом автобус остановился, но оказалось, что нам еще предстоит катиться в электричке. Там уже народ ехал на работу, поэтому Фельдфебель, млин, сказал, чтобы рассосались по разным вагонам, а выходили по его команде. Мы с Лосем и Роммелем сели, такие, зубами стучим, вокруг бабки с торбами, косятся на нас, как на волков. Какой-то удод бухой наезжать начал, типа, фигли мы бритые, курим, почему не в школе, и все такое…
Роммель заводиться начал, но я сказал – пошли, пересядем! Ну, млин, Роммель и Лось на меня как на последнего децла уставились, а я еще раз сказал – пересядем!
Послушались, млин, куда деваться.
Мы приехали в область, на рынок, забурились в вагончик, типа кафе, покурили. Тут подкатил парень с железками, роздали нам. Смотрим, такие, – там еще пацаны потихоньку подтягиваются, незнакомые. Человек двадцать, млин, собралось. Лось повеселел, типа, махач будет! Торговля еще не начиналась, прилавки пустые, только первые два грузовика подкатили с помидорами. Стоим, такие, смотрим – Фельдфебель с мужиками двумя незнакомыми перетирает. Мужики серьезные, видно, что из блатных, но не бакланы, а центровые. На дорогой тачке прикатили, побазарили и свалили.
Фельдфебель к нам вернулся, сказал пацану-буфетчику, чтобы кофе всем налил. Потом конкретно задачу поставил.
Короче, в городке этом звери совсем обнаглели. Цены такие дерут с честного труженика, что хоть вешайся. И менты с ними сделать ни фига не могут, потому что ментовское начальство продалось и глаза закрывает. Старший от зверей, азер, собака жирная, сам бабки в район главным ментам возит. Потому и не трогают носорогов.
Но не все такие гниды. Есть еще порядочные менты, классные ребята, которых тоже задолбали черные подонки…
– Слышь, Колян, – потянул меня за рукав Ильич. – Выйдем, базар есть!
Я оглянулся на Фельдфебеля, но он смотрел в другую сторону, тер с пацанами. Мы потихоньку выбрались в тамбур, на улицу не пошли, там ковырялся в «жигулях» дружок нашего начальника.
– Ну, чего? – спросил я.
– Колян, ты не врубаешься? – захрипел Ильич, косясь на дверь. – Эти чуваки, что прикатили, они же конкретные бандюганы…
– И что с того?
– А то, что нас перекупили просто. Я о таком слышал раньше, и сейчас слышал кое-что. Эти пацаны держали тут рынок, а потом черные их спихнули, вот они у Оберста помощи и запросили… Они хотят, чтобы мы носорогов отмудохали, а потом сами рынок займут.
– А тебе-то что? Ты торговать здесь собрался?
– А ты хочешь на нож к зверям попасть? Погляди только, тут их человек сто соберется, как мы отмашемся?
– Бздишь?
У Ильича задергалась харя. Месяцем раньше он вцепился бы мне в рожу и отмудохал бы по первое число. Он старше и сильнее, и не брезгует бритвой помахать, если припрет. Месяцем раньше я бы Ильича стремался, я бы вообще не рискнул его послать.
Кроме того, Ильич десять раз нас с Лосем выручал в драках, а дерется он не хуже чудака Шварца, особенно когда стакан засосет. И баблом Ильич помогал, и никогда на измену не садился, не говнил из-за копеек. Правда, последнее время бухать стал чересчур, но это из-за Стеллы. Из-за баб вечно морока какая-то начинается!
А теперь я его не узнавал. То есть Ильич, ясен хрен, остался тот же самый, фигли ему сделается. Это я поменялся. Поменялись те, кто хотел стать бойцом.
– Я никогда перед говном всяким не бздел, – пробухтел Ильич. Я так и не врубился, кого он говном назвал. – Но расклад меня ни фига не торкает. Нас заплющат в пять секунд или порежут, и все за чужие разборки. Эти чуваки, которые Фельдфебелю платят, им по хрен Движение. Они сегодня против носорогов, а завтра будут за них, врубаешься?
– А тебе-то что? – повторил я. – Ты приехал зверье мочалить или с барыгами разбираться?
Ильич как оглох, снова загундел свое, но мне стало скучно его слушать. Я глядел на бывшего вождя и удивлялся, как это я ухитрялся слушаться такого шлакоблока целых два года. Передо мной переминался с ноги на ногу не вождь, а слабак.
По сути, Ильича можно было списать, млин, как хромую клячу. Я так подумал, что в другом месте, например, на войне, его вполне стоило бы судить, млин, за паникерство.
В другом месте. Я так хотел попасть в это самое место, где все внятно и четко, где нет ментовки и всяких козлов, учащих жить…
– Чего ты мямлишь? – спросил я. – Уходи прямо сейчас, если западло или очко играет.
И я вернулся в вагончик.
– Парни, это еще не все, – долбил в уши Фельдфебель. – Наша задача – не просто начистить щи зверям. Наша задача – сделать так, чтобы они из города Убрались. То есть, кто захочет честно торговать – ради бога, а кто приехал наркоту толкать и старух на последние гроши разводить – тех мочить безжалостно. Люди только спасибо скажут.
– Это точно! – подтвердил парень, заправлявший в вагончике заместо бармена. Он доставал из холодильника всякую жратву и раскладывал внутри стеклянного прилавка.
Короче, мы взяли железки и ломанулись на рынок.
Зашибись было, давно меня так не колбасило! Орали мы с Лосем так, что после на пальцах пришлось объясняться, вроде глухих, умора… Зверей там оказалось, конечно, не триста и не сто, а человек сорок, ну не считая ихних баб, грузчиков, мелюзги всякой. Мелюзга, млин, в стороны ломанулась, покупатели к заборам прижались, но никто за ментами не побежал.
– Что вы делаете? Ребята, прекратите! – завизжали тетки. – Милицию скорее позовите!..
Обычно бабы не орут, когда махач какой на улице, а тут расшумелись. А потом, когда уже кровища полилась и арбузы ногами пацаны топтали, несколько теток плакали. А Роммель, такой, им говорит – мол, какого хрена ревете, мы же для вас город от дряни чистим…
Мы за Фельдфебелем бежали, и я краем глаза засек Ильича. Ильич не бросил нас, не обкакался; мне так радостно стало, что мой бывший друг совсем говном не стал. Первым делом вломились в ряды. Фельдфебель сказал – подшибать столбы, чтобы навесы падали, и ящики все переворачивать. Если носороги отбивать ящики полезут – только тогда их метелить, а иначе не трогать. Типа, мы драку чтобы сами не начинали, чтобы все видели – мы не драться пришли, а просто показать им, кто в стране хозяин и как себя нужно вести.
Ясный хрен, хачи полезли. И тут же железом огребли.
– Суки, суки, суки!! – вопил сбоку Фил, у меня от его писка ухо оглохло. Как заведенный вопил и струячил прутом железным. Прут у него клевый был, с узелками такими, с поперечинками. Один раз по ноге или по спине попадешь – сразу пять дырок делает. Клево, офигеть! Я смотрел, как Фил двух старых носорогов глушит, и хохотал, как ненормальный. Весело было!
Целый ряд их навесов железных завалили, все посыпалось на фиг – яблоки, арбузы, ягода. Завалили прямо на барыг, они выбраться не могут, только матерятся, крылами машут. А мы сверху на них полезли, я одному врезал по харе прямо, не видел, что с ним стало… Молодые на нас прыгнули с ножами, одного пацана порезали, но несильно, зато сразу же того, кто с ножом был, ногами замесили. Он потом в луже ползал и блевал, сука такая!
Самый прикол был, когда бутылки покатились, банки всякие и яйца. Эти удоды, млин, еще и яйцом торговали! Второй ряд навесов тяжелее оказался, там пацаны другие повисли разом, человек десять. Навесы закачались, но оказалось, что они привинчены к крыше домика, типа, строительной подсобки.
Я заранее знал, что она свалится.
Короче, подсобка вся эта поехала и начала на бок падать. Смеху было, зашибись, когда изнутри носороги полезли толстые. Видать, самые основные на рынке, те, что не торгуют, а только бабло считают. Вылезают, ни хрена врубиться не могут, откуда такое цунами на них свалилось, за телефоны, млин, хватаются.
Тут зыкански поперло, когда вагончик ихний совсем опрокинулся. Девки наши русские, кто у прилавков стоял, только так врассыпную с визгами кинулись. Все орали что-то, типа, на помощь звали или милицию, но ясный хрен, никакой милиции не засветилось. Разве найдется баклан в форме, желающий перо в бок схлопотать?
Фельдфебель настрого приказал – баб не трогать, разве что поджопник дать, если зазевается. С бабами потом разберемся, кто с кем трахался, кто у черных Жопу лизал, сказал Фельдфебель. Когда сволочь всю эту из России выгоним, строго спросим с девок, да и с пацанов тоже. Спросим, где был каждый, когда мы за родину на ножи бросались…
Ножи там еще были, но ни ножами, ни телефонами носороги не успели попользоваться; мы сбоку с прутьями налетели и давай их по харям, по бошкам мочить. Тут только успевай приседать и руками закрываться! Ну, кто лег, тех мы не трогали, ясный перец, разве что попинали, уму поучили. Другие наши в арбузах прыгали, веселились. Тут как раз и вышел момент, когда мы того зверя примочили. Мы – потому что Лось тоже участие принимал. Короче, бегут трое к нам, и у всех ножи. Я вижу, что хачи, и что обдолбанные, хрен остановишь. Они на тачке прискакали; видать, кто-то из толстых зверей им позвонить успел, перед тем как мы ему телефон разбили. Тачку мудаки бросили, «копейку» свою обосранную, воткнулись на ней мордой в столб. Мы потом эту «копейку» подожгли вместе с другими двумя машинами.
Короче, млин, бегут к нам, орут по-своему, глазища красные. Роммель одного захреначил трубой, тот присел, щеку держит и визжит, как свинья. А двое на Фила кинулись. Фил вообще-то задрочил, он, как мудак, с чурбаном каким-то мелким сцепился, чурбана завалил и давай его ящики с овощами всякими крушить. Рельсину где-то нашел под прилавком и молотит, млин, радостно. Из перцев и баклажанов натуральный салат нарезал, во все стороны куски летят, Фил ржет, чурбан на земле сидит, рожа вся в крови… Фельдфебель ему два раза кричал, чтобы тот бросал баклажаны и к ним шел.
К тому времени носороги почти все разбежались, только на площади, возле машин, перед рынком пятерых или шестерых наши пацаны месили. Хачи на тачках хотели свалить, но не успели. Друганы Фельдфебеля как набросились с трубами, мигом все окна в тачках расфигачили. Хачи внутри сидят, зажимаются, глаза от стекол укрывают, млин. Короче, вытащили их на асфальт, а тачки Фельдфебель сказал поджигать. Но чтобы людей внутри не было.
В общем, хачи на Фила кинулись, а мы с Фрицем на них, сзади. Лось тоже увидел, что своих бьют, к нам побежал. А до того он на крыше хачевской тачки прыгал, окна выбивал. Короче, млин, Фил упал, за ногу держится, зверь ему ногу ножом проткнул. фигли мне делать оставалось, я сзади прутом зверю по башке захреначил! Если бы не врезал – абзац бы Филу пришел.
Тут пацаны налетели, второго носорога ботинками запинали, а этот, мой который, опять встает, и опять нож в руке. Фриц его ногами, руками месит, а тот словно не чувствует. Кровища с башки течет, а он орет и снова на лежащего Фила кидается…
Ну, тут я опять прутом его стал фигачить, и чувствую – ни хрена остановиться не могу. Зверь уже упал, а он здоровый был, сука, почти на голову выше меня, с усами. Короче, он упал, а я все ору и по башке его… И Фриц тоже орет, ботинками лупит, как придурочный…
Потом Лось сказал, что чуть не пересрал, когда мою рожу увидел. Вся рожа, млин, в крови была, и непонятно, чья кровь.
А потом мы свалили, мылись и хохотали, как психанутые, а у Фрица, удода, икота началась. Он потом еще целый вечер икал. Фила перевязали и отвезли потом в районную травму, сказали, что наркоман на него напал. Все было зашибись, и совсем не так, как раньше. Потому что впервые о нас сказали по ящику и в газете.
Клево, офигительно клево. Прямо петь хотелось, гордость такая взяла, что ли, когда по ящику передали. Мы сидим, такие, с пацанами, у Фельдфебеля в кафе и смотрим, как менты и побитые носороги в ящике ругаются. А потом сказали, что хач один умер от нанесенных ранений, а там на площади, когда мы сваливали, оставался лежать только один хач.
Мне маленько херово стало, млин, но тут прикатил Оберст. Он каждому пожал руку, благодарил, как настоящий вождь. Сказал, что Движение крепнет, мы четко заявили о своей позиции и будем до конца бороться за жизненное пространство русского народа. Сказал, что это только начало, что борьба нарастает. Короче, млин, я Оберста послушал, и на душе отлегло. Мы же не собирались никого мочить, мы боролись со злом, вот и все.
Оберст отвел меня в сторонку, как будто случайно, и сказал, что я и еще один парень из группы Рябова будем вызваны для важной беседы. Короче, вроде как за нами наблюдали серьезные челы из самой верхушки Движения, а там все засекречено, чтобы не проникли провокаторы. Если я не забздю, то мне предложат офигительно крутую работу. Точнее, не работу, а обучение в элитной военной школе, только не у нас, а за рубежом. Таких школ, сказал Оберст, всего две в мире, и знают о них лишь руководители специальных служб по борьбе с террором. Есть, короче, такие особые отряды, там все, кто поддерживает белое Движение. Не все ведь вопросы можно решить трепом, сказал Оберст. Иногда белому человеку приходится, млин, показать кулак и напомнить, кто на планете хозяин. Чтобы звери знали свое место.
Там не надо быть шкафом с пудовыми кулаками. Там всему научат и платить будут офигенно, и с родаками все вопросы уладят. А где эти школы, как туда добраться, Оберст и сам не знал. Я спросил Серегу, разве он сам там не учился.
– Меня бы не взяли, – Оберст будто даже расстроился. – Берут только тех, у кого есть способности.
– Да какие у меня способности? – я малость офигел.
– Этого я не знаю, но тебя заметили, – Оберст поглядел на меня так, будто хотел спросить, какие же, вправду, у меня способности. Но сдержался, прикусил язык. Это я уже гораздо позже просек, что ему было приказано молчать.
– Не дрейфь, – Серега сунул мне в рот сигарету. – Кури, пока можно. Говорят, там нельзя. Никаких посторонних запахов.
Меня, короче, всего затрясло. Как ни старался сдержаться, зубы застучали. Только я должен взять себя в руки.
Потому что мы – русский кулак.
Мы – надежда нации.
Оберст очень быстро свалил и велел его не искать, а нам пообещал небольшой отпуск. На две недельки в поход, покупаться и позагорать, пока еще тепло. Денег не надо, жратва и палатки за его счет. Еще нам пришлют инструктора по рукопашному бою, бывшего омоновца и тренера по настоящему боевому карате. А кому Фельдфебель не вынесет замечаний, тех примут в боевой отряд…
В городе лучше какое-то время не отсвечивать. Потому что дельце вышло шумное, ментов зацепило не по-детски, они теперь будут землю жрать, чтобы докопаться. Оберст не стал сильно пугать, но я видел, что пацаны слегка пересрали.
Меня тогда тоже кольнуло. Вроде предчувствия, млин.
– Зашибись, карате! – толкнул меня Лось.
– Слышь, Колян! – зашептал Фриц. – Я с чуваками базарил, в прошлом году и летом, и зимой ездили. Ножи метать научат…
– Завтра в шесть утра, всех шестерых, с вещами, жду на перроне, – объявил Фельдфебель. – Через две недели все уляжется и вернетесь к своим мамочкам!
Но к мамочкам мы не вернулись. Через неделю я остался один.

ЗАПАХ КРОВИ

…За очередным поворотом мы выскочили на более-менее ровную, почти круглую площадь и впервые наткнулись на живых аборигенов. И встреча эта никому из нас не принесла радости. Потому что фиолетовые подонки раздевали двух убитых ими тесейских женщин. Женщины, судя по форменной одежде, работали в одной из лабораторий Бюро развития. Я сразу подумал – им сломали позвоночники, поскольку человеческое тело не в состоянии согнуться назад под таким углом. Мерзавцев было шестеро, под струями дождя их противные тощие тела блестели, как болотные пиявки. Они уже наполовину вытащили трупы из комбинезонов, вывернули им карманы и как раз пытались уволочь в одну из узких улочек-труб, примыкавших к площади.
– Хобот, Бауэр, Мокрик – слева. Деревянный, Карман, Мамонт – справа! – отдал приказ декурион, и мы тут же взяли ублюдков в клещи.
Мокрик что-то пытался потом бормотать, якобы совсем не факт, что сотрудниц Бюро развития убили именно эти горожане, но для меня-то сомнений не существовало.
Кто еще мог пойти на такое жуткое преступление? Глюки умеют убивать, в этом мы уже убедились. Но глюкам не нужны комбинезоны и обувь. А может быть, над трупами сотрудниц собирались еще и надругаться! Скорее всего, так и было! Когда я увидел волочащиеся по грязи белокурые волосы совсем молодой еще девушки и обступивших ее чернозадых мокрых подонков, я чуть не дал по ним залп из огнемета.
Вот она, благодарность. За все, что мы для них делали.
Я подозреваю, мы продвигались к цели с порядочным грохотом, но дикари нас почему-то не услышали. Наверное, были слишком заняты… Они вскочили и заметались, когда мы вырвались из-за угла, двое из них пытались улизнуть в какую-то щель между бородавчатыми башнями, окружавшими полянку, но Карман врезал по той щели разрывным, и вместо тропинки образовалась гора дымящегося шлака. Заодно завалились еще две косые башни помельче. Фиолетовые заметались по площадке, но от шагателей не убежишь. Декурион дал команду, мы выпустили манипуляторы и живо переловили этих тварей. Не скрою, мне хотелось их сразу раздавить в железных лапах, как противных слизняков. Двоим я сломал ребра, это точно. Было чертовски приятно слышать их визги. И ребята после признались, что желание раздавить мерзких убийц было необыкновенно сильное. Если бы командира не сковывал устав, если бы не обязательная запись каждого нашего шага, которую вел бортовой процессор, мы бы с наслаждением превратили их в кашу.
– Бауэр, отпусти его, ты ему шею свернешь! Отпусти, я сказал!
Потому что этим плосконосым чернозадым ублюдкам не место на этом свете!
– Нам некогда тут торчать, но кто-то должен провести расследование, – сказал декурион и поглядел на меня. Так всегда, уже сложилась традиция – когда белоручкам некогда, расследование в полевых условиях провожу я. Еще Гвоздь, и иногда – Свиная Нога. Это потому, что мы не слабаки, не плачемся и не верим чужим крокодиловым слезам.
– Нам приказано срочно двигаться в сторону комбината, – сказал декурион. – Мы не можем взять аборигенов в плен и тащить за собой на веревке, они замедлят наше движение. Запереть их тоже негде…
– Разрешите мне провести расследование? – Я улыбаюсь командиру, и он на секундочку, на краткий миг, отводит глаза. Потому что он снова останется мне должен, не в первый раз. А он не любит делать долги… – Прошу в помощь младшего стрелка Бора.
Этот придурок Мокрик вздрагивает, выпучивает глаза и лопочет что-то вроде: «А почему я?» Но командир делает серьезную, важную рожу.
– Младший стрелок Бор, остаешься в распоряжении старшего стрелка Бауэра.
Я построил фиолетовых уродов вдоль обочины, у наклонной стены пирамиды, чтобы они не могли сбежать. Следует признать, сбежать они не пытались, постоянно лопотали что-то на своем кретинском языке и пускали сопли. У них носы плоские, отвисшие, точно подгнившие баклажаны.
Ясно, как мы с ними поступили. Спешились вдвоем, я и Мокрик. Я ведь не зря его выбрал, хотелось проверить его нервишки. Одно дело – палить в безликого врага издалека, из-за горизонта, а совсем другое дело – смотреть ему в глаза. Кроме того, мне не очень нравились медицинские показатели Мокрика. То есть он не дребезжал и не нюнил, но что-то мне не нравилось в его бегающих глазках. Поэтому я назначил исполнять приговор именно Мокрика.
– Почему я? – пискнул этот дурак.
– Потому что ты мне нравишься, – сказал я. – Нравишься, и все тут!
Если честно, мне самому приятно было бы заглушить этих сопливых негодяев, но есть такая штука – субординация. Я показал Мокрику, как это делать. Никаких тазеров и картечниц, это слишком шумно и слишком безболезненно.
Сталь – вот идеальное решение.
Сначала сухожилия на ногах, сказал я. И показал младшему стрелку, как это делается. Мокрик что-то заблеял насчет декодеров, мол, положено вести расследование на понятном всем языке.
– Младший стрелок Бор, – спросил я вежливо. – Вы отказываетесь выполнять приказ старшего по званию?
И протянул ему свой нож. Я зачитал фиолетовым придуркам приказ легата и приговор. За убийство двух мирных жительниц города, находящихся под протекцией Сената планеты Тесей, ввиду особых обстоятельств военного времени и полностью доказанной вины, властью данной мне, и так далее…
Я обошелся с ними гуманно.

13
ВЕРБОВЩИК

Ты должен сжечь себя в своем собственном пламени; как иначе хотел бы ты обновиться, не обратившись сперва в пепел?
Ф. Ницше

Он возник на седьмой день нашего болтания в лесу. Квадратный мужик, такой светлый, словно выстирал башку в перекиси. Коротенькие прилизанные волосенки, свободные серые штаны и свободный летний свитер, но с высоким воротом. Хрен знает, впервые я встретил такой дикий прикид. В таком прикиде фиг определишь, толстый чел или мышцеватый. И для махача костюмчик обалденно клевый, я это сразу просек, хотя мужик сидел ко мне спиной.
Он появился вместе с Оберстом, но на его фоне Серега словно растворился. Самое забавное, млин, что я долго не мог рассмотреть этого кадра в лицо. И бормотал он, словно рыба, отпирал хавальник, но запомнить его базар никто бы не сумел. Я только к вечеру просек, что у него за акцент такой. Слишком правильно он базарил. Слишком верно буквы выговаривал. Похоже на то, как базарит фатер у Латыша, я же его пару раз встречал. Но фатер у Латыша – и есть латыш наполовину, он прикольный такой, тормозной, как и положено прибалту. Но мы в нашей тусне над Латышом не стебемся, потому что он свой чувак, хоть и придурок.
А еще от этого беловолосого странно пахло. Не могу объяснить, как, хрен его разберет.
Вербовщик.
Я сразу его так назвал. Целую неделю я терпел лагерь, палатки, лес и всю эту шнягу, потому что Оберст лично меня попросил. Меня и еще одного пацана, из команды Рябова, я его плохо знал. Так, кивали издалека друг другу. Оберст сказал, что надо ждать, что главное испытание для меня еще впереди. Что, если я не хочу всю жизнь провести в погоне за грошовой зарплатой, надо быть готовым к рывку вперед. Надо сжечь самого себя, чтобы стать новым. Надо забить на все, что давило и мешало раньше. Надо круто измениться, вот что такое – сжечь себя…
– Э, баклан, не в струю дисциплина?
– Э, ты уснул, детел? Кто так рыбу чистит?
– Колян, хорош дрочить, вечно ты спишь!
Мне было по фигу, что они надо мной стебались. Я вкалывал, как папа Карло, делал по лагерю всю работу, какую приказал Фельдфебель, а вечером ложился в палатке на спину, высовывал башку и смотрел на звезды. Звезды кружились надо мной вместе с еловыми ветками, а иногда сверху вертолетиками падали иголки.
Сжечь себя, чтобы обновиться. Я напрягал мозги, прикидывая, как же лучше поступить.
Я ждал чего-то. Хрен его разберет, чего я ждал. Словно меня повесили за воротник, как Буратину. Я вспоминал, как и что произошло со мной за последние месяцы, всякую шнягу – родаков, училок, телок тоже вспоминал. Прикидывал, как было бы четко вместе с Оберстом махнуть в Москву или еще куда, собирать по стране отряды, искать конкретных пацанов, объяснять им про белое Движение… Вроде клево все, но затосковал, млин, словно на войну собирался.
А может, так оно и было.
Накануне Оберст приезжал один, похвалил меня при всех и сказал, что за последний рейд меня представят к награде. При всех похвалил, и при Фельдфебеле, так что этот шлакоблок меня зауважал. Раньше мне казалось офигенно важным, чтобы добиться, млин, уважения Фельдфебеля, но это раньше. Потому что я – новый человек.
Мне теперь мнения всяких дебилов – по фигу.
Так меня Оберст обозвал, новым человеком.
Они прикатили рано. Оберст толкнул меня в плечо и показал палец возле губ, чтобы я не орал, и поманил за собой. Пацаны еще дрыхли, меня заколбасило конкретно после теплого мешка, а еще дождь полил.
– Стой смирно, отвечай четко, ничего лишнего.
Вербовщик сидел ко мне спиной, в нашей большой штабной палатке. Дождь колотил по брезенту, затевался убойно серый рассвет, даже трава вокруг палатки казалась серой. Обычно в штабной дрых Фельдфебель и кто-то из дневальных, отвечавших за жратву, но сегодня было пусто, Оберст всех выгнал. На голых настилах не было ни спальников, ни котелков, одни лужи. Хрен его знает, куда подевался Фельдфебель.
Вербовщик сидел на складном стуле, а на складном столе перед ним лежал тонкий серый «дипломат» с кодовым замком и мигающим брелочком. На брелочке вспыхивал огонек и на секунду освещал светлую кожаную перчатку. Я слегка офигел от таких примочек. Сентябрь месяц, тепло еще совсем, а этот чувак заявился в перчатках! И чемодан на сигнализации, будто его могли угнать, как машину.
Но я ничего не сказал, стоял навытяжку, босиком, затаив дыхание, потому что Оберст не разрешил мне пока садиться или говорить. А мне стоять было даже приятно, потому что мне нравится дисциплина и порядок.
Потому что я новый человек. Не какой-то придурок вроде Фрица или Роммеля, которые вечно сразу залупаются. Если бы Фрица так попытались построить и держать в луже минут двадцать, он бы уже давно разнылся, обматерил бы всех, на фиг, и сбежал.
Но я не такой.
Я ждал его. Впервые за несколько недель или даже месяцев мне стало спокойно, точно ко мне приехал дедушка или какой-то другой близкий, долгожданный родственник.
– Ваше имя?
Сиплый слегка голос, невнятный и тихий. Я назвался. Оберст так и не сел, хотя в палатке было полно места. Не сел и не стал зажигать свет. Сигарету он мял в ладони, но так и не решился закурить. Встал сбоку от выхода, ссутулился и затих.
– Точный возраст?
Я сказал. Потом рассказывал о школе.
– Вы презираете своих родителей? – Вербовщик остановил мой треп.
– Я не презираю… – следовало обдумывать каждое слово. – Они всегда… они только защищаются, ну…
– Не волнуйтесь, – белый затылок слегка подвигался. – Говорите все, что приходит в голову. Это не экзамен. Сергей рекомендовал вас.
Все, что приходит в голову.
А что мне приходит в голову? Туда много чего приходит. Я рассказал про черепов. Про то, как они бьются год за годом за свои сраные ларьки и с каждым годом сдают позиции. Я, может, и не гений в науках, но тут семи пядей не надо, чтобы увидеть, куда все катится. Предки, как упертые придурки, держатся за свой, млин, малый бизнес и ни хрена не понимают, что скоро всем им полная жопа настанет. Уже половины рынка нет, супермаркет новый хреначат, чурки долбаные на бульдозерах катаются, котлован роют. И прибыли половины нет, и аренда растет, и китаезы магазин открыли, там все дешевле, чем у моих чеканутых родаков…
– Какой вы видите выход? – спросил Вербовщик. Мне показалось, что он спросил для вида. – Как помочь твоим родителям?
– Выход… – Я почесал репу. Мне хотелось сказать, что помогать предкам я вовсе не намерен, что мне вообще плевать на их дела…
– Вам плевать на их дела, – утвердительно произнес гость. – Это хорошо.
Он задал еще несколько простых вопросов про родаков, про болезни и всякую фигню. Помолчали. Я стоял навытяжку.
– Что у меня в правой руке? – резко спросил Вербовщик.
Я не видел его правую руку, он держал ее перед собой, на столе. Я вообще ничего не видел, кроме его здоровенных плеч.
– У вас там шарик… два шарика, – поправился я.
Я просто пересрал малехо, переволновался, короче. А что тут такого? Любого вытащи из спальника в сырость, под дождь, когда соображалка еще дрыхнет, и спроси, чего в руке спрятано!
Ага, полный абзац. Но я угадал. В кожаной ладони поблескивали два железных шарика, вроде как от подшипников.
– О чем я сейчас думаю? Быстро отвечайте.
– Арбуз… – он так на меня накинулся, что я при желании не успевал обдумать. Не знаю почему, но мне представился здоровенный арбуз, расколотый, с сахарным красным нутром. Такой зашибенный арбуз, аж полный хавальник слюней набрался.
– Верно, арбуз. А сейчас?
Я слегка расслабился, перевел дух и тут же почувствовал, что краснею. Зашибись, что еще окончательно не рассвело, вокруг палатки комьями ползал туман, и никто мою вспотевшую харю видеть не мог.
– Ну… женщина вроде, – выдавил я.
Оберст кашлянул в сторонке. Он так и не вошел внутрь, подпирал выход, будто следил, чтобы никто нас не потревожил.
– Подробнее, – приказал Вербовщик.
– Голая женщина, – кое-как промямлил я. – Толстая. Ноги раздвинуты, и это…
Голая женщина – это слабо сказано. Я закрывал глаза и прямо перед носом у меня раздвигались противные трясущиеся ляжки. Трусов на этой жирной корове не было, а еще она вся заросла волосами, и…
Короче, меня чуть не стошнило. А Оберст спокойненько себе покуривал. Он ни хрена не чувствовал и не видел! Я Сереге даже позавидовал, млин. К счастью, пытка быстро закончилась. Хрен его разберет, как Вербовщик это делал, но картинка выключилась за секунду. Будто на телике канал переключили.
Я втянул в себя побольше чистого воздуха и рассказал подробно про эту толстую бабу, как просили. Как мог, так и рассказал, постарался обойтись без мата.
– Очень хорошо, – подвел итог человек в перчатках.
– Я вам говорил, – горделиво вставил Оберст.
– Да, удачный выбор.
Вербовщик помолчал, а затем заговорил, как будто читал по бумажке. Размеренно, глухо, без всякого выражения. Я вспомнил сразу Лося, как это чудило читал в классе стихи и как над ним девчонки ржали. Примерно так бубнил этот тип. Но у меня от его, млин, гундежа уши и волосы дыбом встали.
– Николай, ваш наставник рекомендовал вас, как одного из лучших. Я прибыл специально, чтобы провести тестирование. Но прежде чем пройти тест, вы должны дать сознательное согласие. Сергей, пожалуйста…
Оберст моментально вышел, точно только и ждал, когда его пнут. Тут меня проперло не по-детски, потому что я поймал чужой страх. Гадом буду, сам Оберст – и обдристался. То есть я и раньше догадывался, что он обычный чел, набитый кровью и дерьмом, как и все мы, но никогда еще не видел его таким…
– Мы ведем набор в закрытое учебное заведение особого типа. Сразу предупреждаю – заведение, назовем его академией, находится не в этой стране, это весьма далеко отсюда. Наша академия готовит специалистов очень широкого профиля, но, как вы догадываетесь, общая задача у них одна… – Вербовщик выразительно помолчал. – На первой ступени академии готовят рядовой состав. Примерно два с половиной года. Хочу уточнить, это не армейская служба, то учеба. Но Российской армии вам опасаться не следует, вас туда не призовут. Два с половиной года, потому что даже для рядовых требуется глубокая подготовка по двум десяткам дисциплин.
Успешно отучившиеся в первой ступени претендуют на зачисление на вторую. Здесь еще примерно год готовится сержантский состав для легиона. После окончания академии легионеры направляются для прохождения службы в один из мобильных гарнизонов… Мы называем это дрейфующими базами. Для тех, кто успешно отслужит первый контрактный срок, разрешено ходатайство о зачислении на третью, офицерскую ступень. Во время нахождения на «дрейфующей базе», вам будет выделена персональная квартира, разрешено общение с друзьями и с девушками и посещение всего комплекса развлечений. Сразу замечу, что в России таких развлечений нет. Вы получаете деньги наличными и некоторую фиксированную часть на банковский счет, что обеспечивает ваши накопления на первый пай при покупке недвижимости. По опыту легиона, за три контрактных срока, примерно по три года каждый, сержант может накопить достаточную сумму на двухэтажный дом с бассейном и земельным участком… Вы хотели задать вопрос?
– Я это… Это как – в мирное время?
– Мирного времени не существует. Пока действует контракт, вас могут поднять в любое время суток и на любой период времени отправить для выполнения боевой задачи. Подписав контракт, вы не сможете приезжать в отпуск, не сможете поддерживать прежние контакты, включая контакты с родственниками. Кстати, вы зря стесняетесь возраста, это даже хорошо, что вам не исполнилось шестнадцать. Оптимальный биологический возраст для восприятия знаний. Став кадетом нашего учебного заведения, вы получаете полное довольствие, обмундирование и денежное содержание, превышающее среднюю заработную плату в той стране, где вы будете учиться. Каждый шестой день вы будете иметь выходной, с правом посещения любых увеселительных заведений. Я подчеркиваю – любых. В свободное время вам не будут препятствовать встречаться с девушками и употреблять алкогольные напитки. С момента поступления в академию у вас начинает идти пенсионный стаж. После окончания академии, это примерно спустя четыре года, вы можете рассчитывать на пенсию за выслугу, пенсию по ранению, если таковое произойдет, дополнительную пенсию за каждое воинское звание и участие в боевых операциях…
Внутри меня что-то сладко кольнуло.
– Вы хотели что-то спросить?
– Да… то есть… ну, короче, я хотел сказать, что не собирался в военное училище.
– Вас пугает дисциплина? – быстро спросил гость.
– Нет… то есть… – Я задумался. – Нет, дисциплину я люблю. Просто я хотел бы быть уверен, ну…
– Вы хотите быть уверены, что мы преследуем одинаковые цели?
– Ну… что-то типа того.
– Вы абсолютно правы, – без всякой интонации произнес Вербовщик. – Нам тоже нужно удостовериться в вашей годности, поэтому проверка будет взаимной. Приступим сию минуту.

ЗАПАХ КРОВИ

…Косолапый повис на стременах, головой вниз. Картинка не из приятных; из его разодранного шлема струей выплескивалась кровь. Я видел его белое лицо, но затылка уже не было. Зеленая тварь с клешнями вокруг двух зубастых ртов сидела у него на плечах, медленно поводя выпуклыми, томными глазами. В манипуляторах мертвого Косолапого были зажаты сразу три ее подружки. Они трепыхались и никак не желали подыхать.
– Бауэр, Краска ранен!
В правой пушке у меня закончились снаряды. Сложно сказать, сколько ящеров сбил каждый из нас; они пикировали широким шлейфом, сразу с двух сторон.
– Декурия, плотнее! Сомкнуть строй!
Косолапый упал. Ходули его шагателя скребли мокрый композит, скользкий от зеленых внутренностей наших прыгучих врагов. На место Косолапого выдвинулся номер восьмой, Свисток, место Свистка из второго ряда обороны занял я.
– Свисток, они разделились! Гляди, крадутся по земле! – громче всех орал Свиная Нога, лишившийся своего шагателя. – Из огнемета давай! Заливай их, гадов!
Одна из наступавших стай действительно сменила тактику. Громко шипя, они сложились пополам, как червяки, и бросились к нам бегом, чрезвычайно быстро перебирая голенастыми крепкими короткими лапами. Они словно догадались, что на земле достать их снарядами будет гораздо труднее. Некоторые пытались зарыться в почву, но, к счастью, здесь был не песок, а камень. Парни из второго круга обороны разожгли свои «горелки», пока первый круг зачищал небо.
Бегущие ящеры наткнулись на плотную стену огня, и тут я стал свидетелем невероятного зрелища. Задние разрозненные шеренги нападавших выпрыгивали из нор вдали, на опушке леса, отряхивались и сразу бросались в бой. Они с разгона впрессовывались в гудящую, полыхающую массу, в которую превратились их приятели, но не замедляли шаг, а напротив, еще быстрее устремлялись навстречу собственной гибели. Задние настигали передних, передние горели заживо, и весь этот раскаленный фронт неудержимо приближался, охватывая нас широкой подковой.
– Бауэр, берегись! Сверху!
Вертикально вниз на нас пикировали не меньше дюжины самоубийц. Как они ухитрялись так подпрыгнуть, не имея даже рудиментарных крыльев?..
Я дал две очереди, еще кто-то стрелял рядом. Мы сбили острие атаки, расплющили их основную массу, но несколько гадин все же прорвались. Один с ходу, на скорости не меньше сотни миль в час, воткнулся сверху в бронещит Свистка. Я сбил его манипулятором, но опоздал на долю секунды, ящер успел раскроить стеклоброню. Еще двоих сбил Гвоздь. Один зеленый гад воткнулся мне в ходулю и с бешеной частотой принялся грызть в две пасти мышцу, как раз в районе суставной связки. Опоздай я с этой ящерицей – потерял бы подвижность в левой ходуле. Я просто разорвал монстра пополам, это было проще, чем стрелять, с риском искалечить шагатель.
– Бауэр, справа!
Еще один. Стрелять уже было некогда. Зеленые ящеры метались внутри строя. Этого я поймал, дождавшись, пока гадина заберется ко мне под щиток. Его голова отлетела в сторону, но даже лишенная туловища продолжала клацать челюстями.
– Бауэр, они ползут вдоль дороги! Поддай огня!
– Гвоздь, заряжай скорее!
С высоты в десять футов я явственно разглядел бессознательный, а может, и вполне сознательный план, который осуществляла толпа ползущих и прыгающих самоубийц. Убедившись, что к нам не подобраться поодиночке и малыми группами, они решили задавить нас массой.
Массой из горящей органики. Там, где проползала пылающая волна, растекалось зеленое дымящееся болото. Мои братишки продолжали плеваться огнем, поджигая новые группы зеленых, внешне таких безобидных ящерок, что выныривали из невзрачных норок в песочных барханах.
– Декурия, отходим коротким шагом! Строй не ломать!..

14
ГОДЕН К ПУСТОТЕ

Самурай обязан следовать Пути Воина.
Миямото Мусаси

– Теперь быстро отвечайте, что произойдет в следующие двадцать секунд?
Это как раз легко. Это полная фигня, я всегда угадываю, когда кто-то трется за дверью. Дверей у палатки не было, но с другой стороны от входа, по сырой дорожке, к нам приближался человек.
– Сюда кто-то войдет, я его не знаю…
– Мужчина или женщина?
– My… нет, женщина.
– Как она выглядит? – Кожаные пальцы отбили дробь на металле.
– Почти так же, как вы, – я брякнул наобум. – Свитер такой… серый, закрытый, брюки… большие такие, с карманами. Очень короткие волосы. И это… она вроде косолапит, вот.
– Косолапит? – Вербовщик глухо рассмеялся. Или это мне только показалось. Его смех прозвучал, будто клацнул затвор.
Из тумана за палаткой почти бесшумно вынырнула напарница Вербовщика. Или помощница, хрен ее знает. Щуплая, маленькая, не больше меня ростом, но одета именно так, как я описал. И она не косолапила, просто ногу ставила так, точно на каждом шаге воду пробовала. Она отодвинула Оберста плечом, вошла в палатку и положила на стол свой металлический чемоданчик. Точно такой же, как у мужика в перчатках. На его плоской ручке моргал огонек, а второй огонек, на брелочке, тетка спрятала в карман. Гостья легко запрыгнула на стол и уставилась на меня прозрачными рыбьими глазами. Ее харя показалась мне смутно знакомой. Точно, млин! Почти так же выглядела одна древняя немецкая актриса, по ней еще весь рейх сох в свое время… но имя как назло вылетело из моей отупевшей башки. Короче, фильмы там были – голимое дерьмо, но тетка стильная, сытая такая стерва, настоящая гестаповка, млин. И непонятно, сколько ей лет, может двадцать пять, а может – за сорок.
Эта коза так же смотрелась, особенно в кожаных перчатках. Я подумал, что надо не забыть спросить потом у Оберста, не немцы ли эти ребята. Тут как раз Оберст выругался, почти беззвучно. Похоже, для него появление белобрысой тетки стало сюрпризом. Ясный перец, Вербовщика привел он сам, а где наш лагерь, никто не знал. Выходит, что тайна лопнула.
– Хорошо, – повторил Вербовщик. – Сергей, зайдите! Этот кандидат отвечает параметрам годности на семьдесят два процента.
– Я же вам говорил, – засуетился Оберст. – Я же вам говорил, я не ошибаюсь…
– Недостаточен уровень агрессивности, – перебила его «немецкая актриса». Она ловко перебросила «дипломат» на колени. Пискнул замок, верхняя крышка откинулась, и лицо тетки осветилось светло-зеленьм. Видать, там у нее был ноутбук или что-то вроде.
У меня возникло поганое ощущение, что меня покупают. Или продают.
– Что находится здесь? – женщина постучала пальцем по своему охренительному чемодану. Лампочка на замке подмигивала, словно часики.
Я малость прибалдел. Всякое бывало, и мозги чужие иногда слышал, и заранее, кто что сделает, угадывал, даже в драке помогало, и заранее всегда знал, кто за дверью ждет, но чтоб в барахле чужом копаться…
Мне пришлось здорово напрячь извилины.
– У вас там… – Я не отрываясь, глядел на крохотный моргающий светлячок. Проще всего было заявить, что в чемодане компьютер. – У вас там… пусто.
– Ответ неполный, – отрезала «немка».
Оберст шумно выдохнул. Вербовщик продолжал выстукивать пальцами морзянку. Я захлопнул гляделки и попытался представить, точно отпираю ее долбаный чемодан. Чем активнее я этим занимался, тем сильнее болела моя невыспавшаяся репа. Потому что результат получался какой-то дикий.
– Сергей, спасибо. Вы нам пока не нужны.
Первый раз я слышал, чтобы с Оберстом кто-то так базарил. Но он вытянулся по струнке, кивнул и отчалил, словно язык засунул в зад. Не то чтобы отошел там меня подождать, а вообще свалил.
– Вам задали вопрос, – напомнил Вербовщик.
В дипломате не то чтобы пыль каталась. Там было… вот засада, не втыкаю я, как объяснить. Будто стоишь на крышке люка, а под тобой не два метра гнилой трубы и речка с говном, а здоровый пустой коллектор. Однажды мы ходили гонять бомжей и набрели с пацанами на такой вот сухой коллектор. То есть, ясен перец, это я вывел пацанов на нужный люк, но оглашать свой, млин, охренительный успех не стал. Сделал вид, будто мы на этот сраный люк случайно наступили. Мне лишняя слава ни к чему, тем более, Оберст раза два просил быть скромнее.
Вот и сейчас я, как чудило на другую букву, пялился на дорогущий чемодан и вместо кнопок и экрана видел тот самый темный люк и трубу, ведущую в глубину. Из трубы тянуло дымом, куревом и мокрыми ватниками. От кейса ничем не тянуло. Там не было компьютера, но не было и совсем пусто. Тетка держала руки в перчатках над чем-то, млин, что я не мог определить.
– Первое, что придет в голову, – напомнил Вербовщик.
– Там люк, – брякнул я. – Там люк, а под люком нет дна.
Гости переглянулись. Оберст предупреждал меня, что привезет серьезного чела, и что тот будет задавать всякие вопросы, и что надо отвечать честно, если хочу попасть в настоящий Отряд. Не отряд, а Отряд. Но о таких вопросах он не предупреждал. Кроме того, эта тетка с рыбьими гляделками. Ее Оберст точно не привозил.
– Расскажите о ваших снах. Не задумывайтесь, просто говорите все, что видели.
Я рассказал, все что помнил. Откуда они об этом узнали, я не спрашивал. Похоже, эти ребята действительно не из подвала вылезли. И, похоже, я зря растопырил пальцы, что, мол, не доверяю, и все такое… Я рассказал о войне, в которой принимал участие. О погибших рядом со мной братишках, которых никогда не видел. Об уродах и всяких чудесах, которые еще мог кое-как описать. Я вдруг подумал, что эта блондинистая стерва меня может вылечить. Я почуял в ней что-то…
Что-то медицинское. Но как позже выяснилось, я ошибся. Резать она умела круто, но к медицине это не имело отношения.
Она тоже выговаривала слова слишком четко, как и ее кореш. И меня здорово коробило от их «выканья». А еще меня коробило от того, что я не мог угадать их мысли. Обычно это было для меня туфтой голимой – угадать, что думает чел, особенно если до этого уже с ним перетирал. Ну там, голос слышал, в глаза поглядел…
А с этими… экзаменаторами, млин, ни фига не получалось. Полный капец, не вижу и не слышу. И не могу угадать, что они сделают. То есть иногда я угадывал, когда Вербовщик разрешал мне угадать. Не могу сказать, что мне это зашибись как понравилось. Точно стоишь голый перед зеркальной дверью; тебя с той стороны в лупу рассматривают, а ты пялишься, как дебил, в собственное отражение.
– Мы сейчас прокатимся, – сказала женщина.
Они подхватили свои чемоданчики и ждали, пока я первый выйду. Я вышел и слегка офигел. Оберст куда-то свалил, зато между двух толстых сосен стоял джип. Серебристый такой, здоровенный джипяра, с тонированными стеклами. Кажется, штатовский, похож на «тахое», но я не был уверен, а заглядывать со стороны морды мне показалось несолидным. Уже почти рассвело, и стало видно, как капли дождя пляшут на крыше джипа.
«Немка» открыла переднюю дверцу, уселась за руль и кивнула мне. Задняя дверца распахнулась, внутри зажегся свет. Оттуда потянуло теплом и вкусными запахами, как всегда бывает в дорогих тачках. Понесло кожей, духами и той особой, приторной вонючкой, которой пропитывают салон. Короче, там было все путем, но я нутром этой тачки больше не интересовался.
Я глядел вниз. В смысле, млин, под колеса. Фишка в том, что джипяра этот ниоткуда не приезжал. Он просто не мог бы ниоткуда приехать, потому что и сзади, и спереди росло по сосне, буквально в сантиметре от каждого бампера. И с той стороны тоже росли деревья. На блестящих колпаках муха не сидела, а резина выглядела так, словно джип сию секунду вывезли из салона. И вся эта хрен знает сколько стоящая фиговина потихоньку увязала во влажной земле, и трава вокруг росла, почти скрывая колеса шестнадцатого диаметра. И позади этой обалденной тачки не было следов. Качались под дождиком кустики, ветки маленьких елок и прочих там, блин, тополей, но не было ни колеи, ни примятой травы, ничего.
Колдовство, млин.
Впрочем, дороги и быть не могло. Единственная тропа, ведущая со станции, вся в корягах и лужах, рассекала опушку совсем в другом месте, как раз с другой стороны от наших палаток, там, где озеро.
Эта мелкая баба завела мотор. Или мне это только показалось, что-то тихо загудело. Я оглянулся, но не увидел ничего, кроме штабной палатки, а наши, пятнистые и оранжевые, скрывал туман. Оберст исчез, словно ему в сортир приперло, остальные наши пацаны еще спали. Меня колотило, сам не пойму, почему. То есть понятно, но тогда я сам себе хрен бы признался.
– Вы боитесь? – спросил Вербовщик. Он стоял рядом, неподвижный, как манекен, и держал в руке свой «дипломат». С его серого свитера скатывались капли дождя, словно это была не шерсть, а непромокаемая синтетика.
– Ничего я не боюсь, – резко отшил я и впервые увидел его лицо. Этот чудик был зверски похож на свою подружку, настоящий ганс, ни убавить, ни прибавить. И хренушки нарисуешь его портрет!
– А Оберст… то есть Сергей говорил, что вы еще одного пацана пригласили…
– Пригласили, но он оказался не годен.
– Не годен? Ни фига се… А чего он завалил-то?
– Он не поехал с нами. Испугался.
Я снова поглядел на джип. Чем дольше я разглядывал его серебряный бок, блестящие фары и хром на колесах, тем яснее чувствовал подвох. Еще у него был интересный лючок, ну, тот самый, куда бензин заливать. Его словно наметили по контуру. То есть, вроде бы, маленькая дверца, а хрен отопрешь. Словно, млин, нарисована.
Честно сказать, малехо я сел на измену.
– А много народу вы это?..
– Тебя интересует ежегодный набор? Примерно восемьдесят человек, – Вербовщик перешел на «ты», и мне это понравилось.
Восемьдесят человек, присвистнул я, но вслух ничего не сказал. Стало быть, всего лишь восемьдесят человек они вербуют ежегодно по России, или с других стран тоже?..
– Конкурс выдерживают восемьдесят человек со всей планеты, – с готовностью ответил он, хотя я ни о чем не спрашивал. – Кстати, с этого момента ты считаешься абитуриентом. Вот твой месячный аванс. Даже если не пройдешь тесты, деньги останутся у тебя.
И сунул мне пачку бакинских. Тут меня слегка заплющило, там было не меньше штуки. И это у них называется «месячный аванс»?!
Я влез в тачку, и кожа уютно скрипнула у меня под задницей. А Вербовщик впихнулся следом, рядом со мной, на заднее сиденье. Там, короче, места еще на двоих осталось. Двери закрылись, сразу потемнело, но стекла не стали прозрачными. Словно изнутри тонировка была такая же, как снаружи.
– Вы обещали показать… – Если честно, я конкретно бакланил, ни фига не втыкал, что именно хочу увидеть. Я хотел убедиться, что они серьезные люди, а не гопота, и вообще…
– Нам тоже нужно побыстрее получить доказательства, что мы не зря теряем время. Мы либо поедем, либо нет. Сейчас все зависит от тебя.
Я ему сразу поверил, хотя насчет военной академии у меня оставалась куча сомнений. А тут я ему сразу поверил. Потому что у нашей машины не было мотора. Мы точно сидели в увеличенной детской модельке! Спереди – такой же багажник, как сзади. Спасибо, хоть приборная доска имелась, и в замке зажигания покачивались ключи. Обложили меня конкретно, похлеще, чем в ментовке. Я ездил в разных тачках, но никогда еще не встречал такой двери, как тут. Задняя правая была со вставками из дерева и кожи, все путем, как положено в такой навороченной тачке, но зато на ней не было ручек. Ни одной. Хрен выйдешь, и даже стекло не опустить.
Я заценил передние двери – там такая же лабуда. И со стороны Вербовщика не было ни ручек, ни кнопок. Короче, двери тут, похоже, отпирались по команде с пульта или с пейджера. Или напрямик, по команде из головы.
– Это и есть?.. – я снова не договорил. В глотке вдруг пересохло, блин, точно неделю не пил.
– Да, именно это и есть единственный тест, который не прошел твой товарищ. Если честно, остальные показатели нас беспокоят значительно меньше. Точнее – вообще не беспокоят. Поэтому мы в год с трудом набираем восемьдесят человек.
– Вы что, меня за дебила держите?
– Напротив. У тебя аномально высокий коэффициент восприимчивости. Раньше таких, как ты, называли медиумами. Все остальное для нас не столь важно. Важно одно – сумеешь ли ты перенести дорогу.
– Дорогу куда? – Кажись, мне приспичило по-большому, брюхо конкретно скрутило.
– Для начала в Астраханскую область. Мы же обещали тебе предоставить доказательства. Тебе надо всего лишь поверить, что мы поедем. Если ты боишься, можешь выйти, – Вербовщик толкнул дверцу и легко выскользнул под дождь. Снаружи гудела целая туча комаров, но ни один не залетал в салон. – Можешь выйти и вернуться к своим товарищам. Больше мы не встретимся.
Я закрыл глаза, мысленно выругался и решил, что, если выберусь, при встрече с Оберстом пошлю его по пешеходно-сексуальному маршруту, далеко и надолго. Потом я вспомнил пьяную харю Ильича, вспомнил вопли отца, кулаки участкового и всю эту гнилую шнягу, в которой предстояло плавать до старости, а скорее – до смерти. Потому что я ни хрена не верил, что доживу до седин, и в прочую муть.
– Никуда я не пойду! – заявил я. – Поехали, заводи!
Вербовщик уселся рядом, «немка» ухмыльнулась и повернула ключ в замке.
И мы поехали.

ЗАПАХ КРОВИ

– Анализ готов, – прокашлялся Хобот. – Командир, очень странная картина. То ли у меня лазарет врет, то ли не хватает мощности процессора…
Я слушал Хобота вполуха. Гораздо больше меня занимали лифтовые шахты. Где-то далеко наверху вспыхивали и гасли аварийные лампы, а внизу была полная темнота. Из пробитой трубы прямо на голову капала горячая вода. Я поставил гранаты в ряд перед собой, чтобы удобнее было бросать, если из шахты что-то полезет. Онемевшее после укола плечо снова кровоточило.
– К чему ты клонишь? – оборвал Хобота декурион. – Говори прямо.
– Прямо? – Хобот вздохнул, словно от него требовали совершить какую-то подлость. – Командир, ящеры состоят из живой материи, но… не белкового типа. Анализатор путается. Таких соединений нет в регистре. Это вполне могут быть эмбриональные гибриды, вроде наших носильщиков, только у туземцев они имеют боевое назначение. И судя по всему, кислород в роли декатализатора. При попадании снаряда их организм разрушается в считаные секунды. Но наши гибриды выращены из живых стволовых платформ. А здесь… В полевых условиях мне не определить.
– Ты считаешь, ящериц производят аборигены?!
– Не только ящериц. Всю эту агрессивную нечисть – распадников, кислотных жуков, летучих рыб…
– Хобот, что ты несешь? Откуда у людоедов технология эмбрионального клонирования? Бауэр, твое мнение? Ты исключаешь, что это естественные формы?
Мне не хотелось отвечать. В гулкой пустоте грузового вестибюля наши голоса плясали, как пьяные, мешая слушать тишину. Мы успели запереть за собой главный люк тамбура, но оставались три грузовые шахты…
– Да, исключаю. Командир, я уже ознакомился с данными анализа. Прогнал их на своем процессоре. Есть встречная идея…
– Не тяни. Сейчас все идеи годятся.
Я вколол в прокушенное плечо еще один тюбик. Из трубы над головой уже не капало, а поливало, под ногами натекла невидимая лужа. Мне показалось, что далеко внизу, в шахте, кто-то трогает лестницу.
– Я думаю, Хобот не вполне прав. Эти новые прыгающие рептилии – продукт нукле-синтезатора. Но запустили синтезатор не горожане, а кто-то другой. На планете есть кто-то поумнее этих фиолетовых уродов, вот что я думаю… Только у нас прибор занимает площадку размером со стадион, поэтому нам не верится. Посмотри сам результаты, убедишься – цепочки налицо. Аденин – тимин – цитозин – гуанин… Эти ящерки отпочковались от головного сборщика генома и поддерживали себя сами, за счет внешней среды. Возможно, за счет поглощения белковых структур, но пока непонятно…
– Что непонятного? – взорвался Гвоздь. – Они выжирают людям мозги!
Тишину разрезал далекий крик, скорее – истошный вопль. И сразу вслед за ним – гулкие взрывы мин со стационарного палинтона. Такое ни с чем не спутаешь. Очевидно, легат отдал приказ на массированный штурм города. Нам оставалось только ждать в тамбуре, запершись изнутри. Без подкрепления кучка раненых обречена…
– Это нецелесообразно, – влез вдруг Мокрик. – Вы заметили – они пожирают только головы и верхнюю часть туловища. Там, где грудная клетка, защищенная ребрами и позвоночником, и толстые кости черепа. Если бы они питались человечиной, имело бы смысл начинать с мясистых частей…
– Эй, замолкни и следи за своим лифтом, – перебил я. – Командир, взглянем на дело с другой стороны. А что если это многоступенчатый глюк? Что если нам внушают не только ящеров-убийц, но и данные анализа?
– И снаружи ребят никто сейчас не доедает? – ехидно спросил Свиная Нога, указав на толстый титановый щит, который мы с таким трудом задвинули. – Бауэр, тогда выйди наружу, если это глюки!
Я хотел ему ответить, но плюнул. Бесполезно, этого кретина не переспоришь. Он видит только то, что позволяют его свинячьи глазки, и слышит только то, что вбивают ему в уши. Он слабый аномал, почти никакой.
– Но, господин декурион… – снова влез в беседу этот умник, коротышка Мокрик. Меня он демонстративно игнорировал. – Мы ведь начали высадку после того, как прервалась связь. Даже если на поверхности планеты возникают множественные глюки, на орбите их нет. Я тоже читал о теории многоступенчатых глюков, но пока она не подтвердилась. Зато убитых поселенцев видно со спутника. Это не может быть глюком, это реалия.
Хобот и Гвоздь молчали, и я промолчал. Потому что слизняк Мокрик, по сути, был прав. Трупы ученых были обнаружены со спутника утром, после того как планета вышла из тени. А уже вечером стая плоских мимикрирующих рептилий загнала нас в грузовой тамбур опреснителя. В который раз на этой чертовой Бете мы попали в переделку…
– А почему человека надо есть, начиная с задницы? – съязвил из темноты Гвоздь. – Ты что, пробовал?
– Я не пробовал, – захлюпал носом Мокрик. – Но так удобнее, это же очевидно.
– Удобнее? И что… что из этого следует?
В наушниках кто-то противно захихикал, затем раздался такой звук, словно скреблись когтями о стекло. Горячий дождь стал еще сильнее, в грузовой шахте с треском взорвалась еще одна лампа. Лазарет моего скафандра устало докладывал, что организм срочно нуждается в переливании сыворотки, в свежей «ампуле силы», и так далее… У меня мелькнула мысль, что, если нас до рассвета не выведут из этого железного ящика, парни начнут потихоньку сходить с ума. Я попытался представить себе, как персонал научного центра работал тут месяцами, в окружении шевелящихся конусов и кишок-улиц. В окружении фиолетовых придурков, которые молчат и лыбятся, сидя в своих гнилых домишках…
– Из этого следует, что мясо людей не входит в рацион питания этих существ, – гнусавил свои теории Мокрик. – Они ведут себя, как пантоподы, вы слышали о таких? Это глубоководные ракообразные, они протыкают панцири моллюсков острыми хоботками, а затем высасывают мягкие ткани. Ракообразные, но не птицы…
Снаружи в люк тамбура что-то с размаху врезалось. Потом снова и снова, так что металл загудел. Мы не стали обсуждать, кто это мог быть. У плоской ящерицы, вооруженной ядовитым жестким хоботом, сил бы на такое не хватило.
– То есть Лишая и Лиса сожрали не из чувства голода? – Декурион явно пытался нас отвлечь от размышлений, кто же там бродит наружи, по периметру опреснительной станции. – Ты это хотел сказать?
– Их убили, как будто… словно хотели всех нас напугать. Это было показательное убийство.
Так, сказал я себе. Один свихнулся.
– Какие конкретные идеи, младший стрелок?
Идеи у него имелись. О, в этом я уже не сомневался!
– А что если город и птицы – явления одного порядка? И бабушки, и… остальное. Где-то спрятан нукле-синтезатор, гораздо более совершенный, чем наши. И сборщика генома, и город могла построить совершенно иная цивилизация. Вероятно, внешнего происхождения. Они запустили некий процесс и покинули Бету очень давно. Скажем… настолько давно, что иных материальных свидетельств пребывания не сохранилось. Города сохранились, потому что…
Снаружи в люк снова ударили. Мне показалось, что врезали киянкой мне по темечку.
– Потому что они постоянно омолаживаются и возрождаются, – закончил за Мокрика Хобот. – Это мы тысячу раз слышали в передачах из Бюро развития. Бауэр, что он нового сказал? Ничего нового. Всем и так ясно, что город строили не фиолетовые недоноски.
– Хобот, помолчи, – приказал декурион. – Мокрик, договаривай.
– Я действительно не открыл ничего нового, – смутился Мокрик. – Ученые ковыряются с городом уже пять месяцев, но никто не допускает, что внешне безобидные жители составляют с растущей паутиной симбиоз. Мы уверились, что они просто явились из леса и заселили пустующие башни и тыквы. Их прадеды укрылись тут от непогоды, и все такое. Но в городе вечный дождь. Здесь неудобно жить, постоянные перепады гравитационных полей, здесь нет питьевой воды, нет пахотной земли, даже глину для своих домиков туземцы таскают с реки…
– Тогда зачем симбиоз? – гораздо тише спросил Хобот.
– А что если городские туземцы несут оборонительную функцию? Что если они контролируют… мгм… скажем так, некую пороговую нагрузку на биоценоз, по достижении которой автоматически запускается защитный нукле-синтезатор?
– Защитный… от нас?
– Да, от нас.
– Ну, ты умни-ик… – иронически протянул Гвоздь. – И давно ты мудреные теории сочиняешь?
Кто-то нервно хихикнул. Я сорвал кольцо с осветительного патрона и бросил его вниз, в глубину шахты. Пока патрон летел, шипя, кувыркаясь и отталкиваясь от стен, я успел сделать два открытия, и они оба меня не порадовали. Грузовой лифт застрял посреди шахты, этажей на шесть ниже нас. Его перекосило в свободном падении. На крыше лифта валялись обрывки тросов. Еще там валялись два мертвеца с откушенными головами.
– Что там, Бауэр? Что у тебя?
– Ничего, – сказал я. – Все тихо, просто показалось…
«Итак, они внутри. Если за нами до ночи не пришлют спасательный диггер, они доберутся до наших мозгов…»
– Я ничего не сочинял, – спокойно отреагировал Мокрик. – Об этом постоянно полемизируют в сети.
– Ты хочешь сказать, что дикари притворялись паиньками, пока мы не начали слишком серьезно шуровать в недрах их шарика, а теперь они выпустили на нас биогибридов?
– А что если дикари никого не выпускали? – вопросом на вопрос ответил наш умник. – Что если программу синтеза запустил сам город, как только качество жизни горожан ухудшилось?
Я стал думать, откуда они скорее всего нападут. На их месте я бы не стал нападать снизу. На их месте я бы обошел нас по вентиляционным шахтам, чтобы броситься сверху. Чтобы нам пришлось стрелять вверх, из самой неудобной позиции…
– Полный бред! – рубанул Гвоздь. – Что у дикарей ухудшилось? У них с каждой неделей все только улучшается. Подарили им сети и катера, научили рыбачить. В школах детишек учим, посуды два полных модуля им забросили, вилок, тарелок всяких…
– А что если для города эти изменения и означают беду? – уперся Мокрик.
Но прежде чем ему ответили…

15
НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК

Кто пострадал – тот не забудет.
Цицерон

Наверное, мы попали туда, куда планировал Вербовщик. Очень быстро, я даже не успел блевануть. Хотя очень хотелось, гадом буду. Мне словно кто-то в поддых дал, и в ушах заболело. Я потом долго тыквой тряс, казалось, что воды полные уши набрал.
Джип очутился на обочине раздолбанного шоссе, мимо неслись КамАЗы, ревели трактора, как дикие, блин, быки или какие-нибудь мамонты. Вербовщик открыл дверь. Здесь было гораздо теплее, прямо – настоящая жарища, млин. Солнце пекло и висело высоко. Похоже, мы не только прыгнули в эту пересохшую Астраханскую область, но еще где-то проблудили часа два, было явно не шесть утра. Справа, за обочиной торчали жалкие кусты, а за ними – поле сгнивших подсолнухов. Несколько секунд я пялился на мокрые желтые подсолнухи, как какой-то недоразвитый даун, и сдерживал рвоту. Хорошо, что я утром не успел пожрать, лохматило меня конкретно. Но баба за рулем все время глядела мне в рот. Ясный хрен, я бы лучше сдох, чем при ней проблевался!
– Николай, как себя чувствуешь? Идти сможешь?
– Я в норме.
На другой стороне дороги виднелось что-то вроде автовокзала. Голимая пыльная степь, несколько серых домов с выбитыми окнами и козырек остановки. У остановки дымили автобусы, и еще – моргал светофор. Непонятно, на фига он тут был нужен, большегрузы проезжали, никто на него внимания не обращал. От его моргания глаза у бабы, что сидела за рулем джипа, вспыхивали желтым.
– Не вставай резко, – посоветовала «немка».
Но я не послушался и едва не ткнулся харей в пол. Вербовщик поймал меня, усадил обратно и дал понюхать какую-то гадость.
– Стало легче? – ухмыльнулась «немка». – Тогда подыши, и пойдем. Времени не очень много.
Они одновременно что-то переключили на своих брелочках и перекинулись парой фраз. Гадом буду, я не уловил ни одного знакомого слова!
– Как это у вас получается?
– Что именно? Ты имеешь в виду транспорт? – Вербовщик смотрел в глубину дипломата и быстро шуровал там одной рукой. – Николай, получилось у тебя, а не у нас. Мои поздравления. Теперь полежи тихонько и послушай. Как ты думаешь, сколько времени на самой лучшей ракете займет полет до солнца?
– Да хрен его знает… Долго, наверное.
– Долго, – кивнул Вербовщик. – А до ближайшей к Земле звезды?
– Эй, – сказал я. – Вы кто такие?
– Я сотрудник кадрового отдела академии, – моментом отбрехался белобрысый. – А это – командир учебного взвода.
Командир взвода послала мне свою очередную акулью улыбку.
– Не понял! – я честно признал, что торможу. – Ко… командир?!
– Если ты поступишь, я буду твоим командиром. Недолго, примерно четыре месяца, – сказала «немка».
– Вы мне мозги не парьте, – сказал я. – При чем тут солнце? При чем тут ракеты?
– При том, что когда-нибудь… – Вербовщик захлопнул дипломат. – Когда-нибудь люди на этой планете поймут, что нет смысла совершенствовать пакетную технику, поскольку полет к ближайшей звездной системе займет десятки лет. Очевидно, это озарение посетит ученых после того, как будет полностью изучена Солнечная система. И тогда ученые начнут искать альтернативные способы доставки. Не новые химические формулы ракетного топлива, а иную философию в преодолении сверхдальних пространств…
На ярком солнце я разглядел свою будущую командиршу как следует. В ней, дай боже, набралось бы килограмм сорок пять. Она еще меньше оказалась, чем я думал. А в прикиде мешковатом вообще терялась. Короче, подумал я, если это чудо назначают командиром…
– Ты слушаешь меня? – Вербовщик уткнул в меня бесцветные глазенки.
– Да понял я, не дурак! Эта тачка – она вроде той ракеты, в будущем, да? Только пока далеко забрасывать не может, да? От Питера до Астрахани дотягивает, и капец. И не все могут в ней кататься, да? Я вон тоже, чуть кони не бросил… Ну, это… Классная штука, короче.
Они переглянулись. Командирша что-то сказала, мужик ответил ей отрицательно.
– Мы рады, что ты легко адаптировался… – Вербовщик снова погнал заумную пургу насчет того, что есть авиация, есть железная дорога, и до сих пор есть конная тяга, и что все это, типа, сосуществует. И что техника, в которой мы сидим, слишком неудобная для использования на малых расстояниях, поскольку неизбежны наложения и флуктуации поля… Короче, развел бадягу, но я усек главное – этой штукой можно было пользоваться только сознательно. То есть они не могли меня упаковать в ковер и вывезти в свою, млин, долбаную академию. Хрен взлетели бы, короче. Эта баба за рулем, которая командирша, она, типа, задавала курс, а от пассажиров требовалось согласие и не обосраться на старте. Получалось так, что ежегодно с трудом набирали восемьдесят человек, способных пережить полет. В смысле, не полет, а перемещение. Ну, хрен его разберет, как сказать умно!
– А как вас называть? – спросил я командиршу. Башка все еще кружилась, но блевануть уже не тянуло. Я ожидал любое имя, но то, что услышал, загнало меня в кому. Еле сдержался, чтоб не заржать.
– Пока ты не в строю, воинские звания роли не играют. Зови меня Кузнечик.
– Без базара, – по инерции согласился я. – Только я не понял, а когда все начнут на таких тачках рассекать?
– Долго еще не начнут, – типа, загрустил Вербовщик. – Я же тебе объяснил, что самолет не отменяет конную тягу.
– А где такую сделали, у нас или за бугром?
– За бугром, – отрубил Вербовщик. – Еще вопросы есть? Идти уже можешь?
Идти я мог.
– Вперед, не отставай, – приказала командирша.
С глазами не поспоришь, круглые часы над автобусным вокзалом показывали без семи девять. На той стороне шоссе действительно дымили всякие древние автобусы, заляпанные грязью, а возле них толклись в очередях такие же обосранные чмыри, все, по виду, деревенские. Черных было полно, больше, чем русских. В канаве на корточках тоже сидели кружком носороги, возле разбортированного колеса. Как всегда, этим чмырям, чтоб раскачаться на ремонт колеса, надо было собраться в круг и два часа курить!
Вербовщик и его мелкая подруга встали от меня по сторонам, и мы вместе быстренько перебежали шоссе. У меня ноги слегка заплетались. Ясный пень, ни один удод не притормозил перед светофором, все неслись, точно на пожар. Но мы кое-как прорвались, и только на той стороне, за автостанцией, я увидел рынок. Рынок состоял из трех раздолбанных рядов с дырявыми навесами, и торговали там всяким говном. Поднимая пылищу, к рынку подкатывали допотопные «трешки» и «шестерки», до крыши забитые баклажанами и прочей фигней, наверняка ворованной. На площади перед рынком гнили овощи, чесались собаки и, так же присев в кружок, грызли семечки звери в тюбетейках. Не, это явно был не Питер…
– Это не Питер, – подтвердил Вербовщик. Командирша молча скалилась. Я хотел спросить, чему она рада, но затихарился. Еще я подумал, что мне на сегодня доказательств выше крыши, и так ясно, что Оберст сосватал в солидную контору. Я маленько стремался спросить прямо, куда меня берут, в легион или еще куда…
– Это лучше, чем легион, – не поворачивая репы, на ходу сказал Вербовщик. – Слушай внимательно. Мы сейчас обойдем рынок, там находится склад. Там, где я тебе укажу, ты будешь сидеть и наблюдать. Ни при каких обстоятельствах ты не будешь вмешиваться, понял?
– Понял, сидеть и наблюдать…
Наконец, мы уткнулись в кривой ангар, сшитый из кусков металла. Из автобусов вываливали бабки с кошелками. На лобовом стекле одного монстра я прочел название деревни – то ли «Снятки», то ли «Опятки». К складу отовсюду стекались всякие алкаши и дегенераты, но встречались и нормальные люди, но все какие-то задроченные и морщинистые. Звери покуривали, поплевывали, перетирали свои делишки, а перед ними на цырлах шестерили русские алкаши – таскали ящики, грузили на весы картошку. Уже заходя внутрь, я увидел, что в грузчиках не только пропойцы, были и пацаны моего возраста.
Внутри мы сразу поперли куда-то влево, за мясные ряды. Здесь воняло падалью, под ногами путались какие-то коробки, железяки и мокрые мешки. Торгаши растаскивали свой товар, лысый мужик в грязном переднике рубил на колоде корову. А может и свинью, фиг ее знает. Бабки в белых нарукавниках расставляли банки с медом, дальше гремели молочными канистрами, а еще дальше я не видел – в ангаре не хватало света. Половина ламп не горела.
– Мы присутствуем на маленькой показательной операции, – Вербовщик состроил улыбку. – Мы стараемся подбирать их сугубо индивидуально. Ситуация следующая. В ближайшем поселке по субботам проводятся дискотеки. В прошлую субботу на дискотеке произошла драка. Из-за девушки. Кто-то из таджиков попытался ее грубо пригласить на танец. Вступился русский парень, девятнадцати лет. В конфликт были вовлечены несколько русских ребят, несколько таджиков и один чеченец. Причем чеченец даже не дрался. Подрались, затем помирились. После дискотеки тот русский парень, который затеял драку, возвращался поздно домой, он ехал с товарищем на мотоцикле. Его догнали на машине в степи, остановили и изрезали ножами…
– Вот суки! – выдохнул я.
– Их было четверо, все чеченцы, и на танцах их не было. Взрослые мужчины, всем примерно по тридцать лет, недавно эмигрировали с семьями в Астраханскую область. Они по дешевке скупили у местных земли и занялись разведением овец. Так выглядит их деятельность на бумаге. В реальности эти люди занимаются не только овцами. Об убийстве известно местным органам милиции, известны виновные, но заявление никто не подавал и не подаст. Люди боятся. Мы решили, что тебе придется по душе, если Кузнечик восстановит справедливость.
– Мне? Да мне уж точно в кайф, тем более, если чеченцы! А что же его друг, ну, который на мотоцикле ехал?
– Его тоже ранили, но он сумел убежать. Кстати, ты не должен воспринимать дело так, будто мы ведем в этом районе сбор разведданных. Здесь быстро все становится известно, не требуется специального дознания.
– Так они что хотели, чеченцы-то? Он что, этот русский, их телку отбил?
– Нет, судя по слухам, он вступился за вполне свободную девушку. Но тому чеченцу, который присутствовал на дискотеке, это не понравилось, и он позвал своих старших друзей.
– У них всегда так, – сказал я. На душе у меня стало муторно, так всегда бывает, когда случается гадость и не можешь ее исправить. – Они всегда со спины нападают, это точно…
– А мы не будем нападать со спины, – сообщил Вербовщик. – А вот и они… Но прежде, чем мы начнем и закончим, я бы хотел кое-что уточнить. Кузнечик продемонстрирует тебе, какими навыками должен обладать сержант после четырех лет интенсивной подготовки. Однако мы не стали бы демонстрировать боевые возможности на случайных прохожих. Если у тебя имеются возражения…
– Ну уж нет! – заржал я. – Возражений не имею! Если вы их всех тут замочите, я буду только рад!
После всех предыдущих трюков, я не сомневался, что приятели Оберста могут грохнуть кого угодно. Если честно, мне просто в падлу было признаваться, что никакие доказательства больше не нужны, но…
Но Кузнечик меня обалденно удивила. То есть я вообще в осадок выпал, когда она подошла к тачке, из которой вылезали звери. За первой «шестерой» подкатила вторая, обе грязные, багажники на проволоке, стекла побиты. Когда они все повылезали, я моментом врубился, что честной торговлей тут и не пахло. Эти братки были еще похлеще того торговца оружием Лечи, в доме которого мы когда-то наводили порядок. Гадом буду, эти уроды замочили немало наших русских солдат, а теперь сбежали к нам же, в Россию. Кузнечик выглядела малявкой на их фоне. Из первой тачки вылезли трое, из второй – еще трое, но один сразу ушлепал куда-то.
Мы с Вербовщиком сидели за грудой ящиков. С трассы, раскачиваясь, зарулила на площадь фура, доверху набитая овощами. За фурой, скребя дном, подскочила белая от пыли иномарка. Из нее тоже вывалили абреки, но эти сразу рванули в сторону покосившейся избы с надписью: «Кафе».
– Что она им говорит? – я подпрыгивал на месте.
Командиршу обступили черные. То есть они вначале хотели пройти себе дальше, но она их чем-то здорово увлекла.
– Она напоминает им о прошлой субботе и предлагает самим написать заявления в правоохранительные органы, – голосом теледиктора прокомментировал Вербовщик.
Дальше получилось быстро, но совсем не так, как я ожидал. Гораздо страшнее, вот так вот. Я ожидал реального махача или даже стрельбы, но не такого…
Кузнечик качнулась назад, потом вперед, и только потом я засек, что в ее руках коротко блеснул металл. Она крутанулась, приседая, и у мужиков, кроме первых горизонтальных разрезов, которые она сделала им в животах, появились надрезы пониже коленок. Она исхитрилась сзади перерезать им сухожилия.
Грохнул выстрел. Чурбаны, что грызли семечки возле своего полуразобранного КамАЗа, вскочили и кинулись к нам. Им, видать, тоже не терпелось получить перо в брюхо. Они подпрыгивали и галдели, как грачи, но не решались подойти туда, где орудовала Кузнечик.
Я так и не врубился, кто же стрелял, но нашу «немку» не задело, это точно. Командирша могла бы их просто прикончить, но она позволила зверям подыхать очень долго. Никогда еще я, млин, не слыхал, чтобы взрослые мужики так голосили, это точно…
Кузнечик грохнула всех четверых, но ее ножей я так и не увидел. Ни тогда, млин, ни после я не рассмотрел, чем она орудует. А потом голыми руками грохнула еще троих, которые сунулись сдуру на помощь. Одному в прыжке выдавила глаза, второму просто ткнула куда-то пальцем, и он загнулся, а третьему… лучше не говорить, млин, я снова чуть не блеванул. Хотя с пацанами много раз махались, и удодов всяких московских лупили, и зверей, но чтоб вот так, баба, и калечила мужиков…
Чурбаны разбежались. Кто-то выронил ствол.
– Тебе их жалко? – наклонился ко мне Вербовщик.
– Нет, – сказал я, и это было правдой.
Тут выяснилось, что во второй тачке отсиживался водитель. Я его сразу не увидел, потому что солнце в стеклах отражалось. Он кинулся на Кузнечика с тесаком типа «рембо», но она ткнула баклана двумя пальцами в шею, а потом присела, и снизу вверх, двумя пальцами – по яйцам. Мужик выронил свой тесак и стал кататься по земле, харкая красным.
Короче, мы всей нашей шоблой столько делов ни разу не натворили, сколько эта мелкая баба за минуту.
А потом, пока Кузнечик возвращалась к нам и на ходу отчищала перчатки, на нее прыгнул еще один дебил. Этот махаться не собирался, здоровенный такой шкаф, небритый, в пиджаке и майке. У него был ствол, я сразу заметил, что у него ствол. Я подскочил и заорал, но мой крик мало что решил. Носорог бежал к ней от рынка и стрелял, бежал и стрелял. Я потом врубился – это был тот тип, который сразу выкатился из «шестерки» и ушел на рынок. А теперь он вернулся и увидел, что всех его друганов мочканули. Он выстрелил четыре раза, но ни разу не попал, а «немка» изгибалась в разные стороны, как резиновая, и бежала ему навстречу. При последнем выстреле Кузнечик оказалась к нему вплотную, задрала ему руку вверх, и пуля ушла в небо.
Вокруг заорали бабы, а этот черножопый смотрел вниз, изумленно так, смотрел, как Кузнечик свободной рукой, голыми пальцами, пробивает ему бок. Она пробила ему бочину одним коротким ударом, как это делают всякие там китаезы в кино, и пошла опять к нам. А зверь остался на земле. Он лежал ничком и вздрагивал. И остальные тоже не умерли сразу, они все дергались и ползали, нарезанные, как котлеты. Они ползали по кругу возле своей долбаной тачки, песок под ними стал черный, а еще за ними волочились кишки…
Я едва не вопил от восторга, так это было круто и страшно.
– Ты хочешь так научиться? – спросила Кузнечик. Она даже не запыхалась. – Их могло быть в три раза больше. Это отребье недостойно жизни, ты согласен?
Я мог только кивать. Пока мы возвращались к джипу, я боялся, что кто-нибудь шмальнет нам в спину. У самого, млин, шоссе за нами увязались двое чурок, у одного явно что-то было припрятано за пазухой, но Кузнечик обернулась и так посмотрела, что те быстренько отстали.
– Это не все, – в машине Вербовщик растянул плоские губы и стал похож на кашалота. – Необходимо подписать еще три документа. Видишь ли, мы выполняем все формальности, иначе нельзя.
– Иначе нельзя, – словно эхо, откликнулась командирша.
Я поглядел на нее и почувствовал, как мои яйца втянулись в живот. За руль тетка не держалась, руль ей был по фигу, хотя джип несся не меньше ста сорока, а со встречными тачками расходился в миллиметре. Мы поворачивали то влево, то вправо, уходя от удара, а руль ни капельки не вращался. Тетка была занята важным делом. Она острым ножичком счищала с перчаток налипшие кровавые сгустки и чьи-то черные волосы. Можно сказать, что счищала чей-то скальп…
Я подписал все их бумажки, приколотые к пластмассовым пластинкам. Я бы тогда все что угодно подписал.
– Очень хорошо, – сказала Кузнечик, скинула, наконец, перчатки в полиэтиленовый мешок и взялась за свой дипломат. – Теперь займемся твоей памятью.
– Моей памятью?! Это как? Мы так не договаривались!
На всякий случай я потрогал пачку хрустов в кармане брюк. Бабло лежало на месте. Я не сразу воткнулся, чего от меня хотят, и решил, что хотят подпоить или посадить на дурь, чтобы отнять бабки назад.
– Во-первых, три минуты назад ты подписал договор о передаче твоей памяти на временную консервацию, – гладкое личико «немки» слегка осветилось зеленым, когда она заглянула в свой «люк без дна». Стоило ей отпереть замки дипломата, как у меня моментом возникло ощущение бездонной пропасти…
– Во-вторых, консервация временная и добровольная, только на период прохождения службы. Когда легионер заканчивает последний контракт, он вправе затребовать память. И в-третьих, это общая обязательная практика. Я тоже не помню ничего, что произошло со мной до первого тренировочного лагеря. Не беспокойся, так намного легче служить.
– Черт с вами, – сказал я. – А это… это…
Вербовщик взял из рук Кузнечика тонкую круглую присоску и приложил мне к виску. Стало холодно, кожа онемела. Вторую присоску он приставил мне к шее, потом еще три – к затылку и другому виску. Ни проводов, ни выключателей, ничего. Кузнечик пялилась в свой чемодан.
– Это не больно. Перед тем как совершить дальний прыжок, мы вводим двойной шифр. Шесть цифр придумай сам и запиши, но не запоминай. Запомнишь потом, пусть эта бумажка будет у тебя в кармане… – Кузнечик вставила ключ в гнездо под рулевой колонкой. Несмотря на то что джип продолжал нестись, лавируя в потоке грузовиков, я сразу врубился, что настоящее путешествие еще впереди. – И еще, Николай. Тебе надо выбрать прозвище, боевой псевдоним. Есть что-нибудь на примете?
– Бауэр, – я ни минуты не колебался. – Мне нравится, когда ребята зовут меня Бауэр.
– Бауэр, – повторила Кузнечик. – Так и запишем.
Она повернула ключ, и я все забыл.

Часть вторая
ИДУЩИЕ НА СМЕРТЬ

16
ДЕСАНТ

Смелым помогает судьба.
Публий

Дрожь двигателей, зной и запах крови.
Лично я не люблю, когда много крови.
Свиная Нога завел бот по крутой глиссаде, градусов в семь; мы плюхнулись первыми в клубах пыли. Прямо по центру площади, или как это у них там называется. На Бете ведь ничего нельзя утверждать наверняка, площадь это или, к примеру, болото. Все спутниковые привязки врут, а рельеф меняется по три раза в день, вместе с восходом каждой из Сестричек, и потому только, что так захотелось какой-нибудь чокнутой старухе…
Запросто. На Бете Морганы это запросто.
Планета, где сбываются мечты.
Кажется, мы развалили несколько хибар тормозным гасителем. Посыпались камни, желтая пылища закрыла небо. Пару секунд бот болтался на ионной подушке, пока щупы не доложили о надежности покрытия. Визуально – плотный грунт, но глазам доверять нельзя.
Тут и бортовому процессору порой верить нельзя…
– Декурион Селен, что у вас там с настройкой визора? Почему я вижу какие-то лачуги?
– Говорит Селен. Потому что мы сели прямо победи жилого массива, – не скрывая злорадства, рапортую я.
Пусть побесятся наверху, пусть пошуршат остатками мозгов! У манипулариев задача воевать на земле, а не рассчитывать траекторию заброса. Еще никто не подтвердил, что туземцы напали на обогатительный комбинат, а мы уже давим их тормозными дюзами. Я слышу, как центурион кричит по закрытой связи, что населенным пунктом внизу даже не пахло…
Но здесь нельзя верить обонянию. Мы верим только анализаторам среды.
Парни выплюнули загубники, и я, как положено по уставу, принял отчет декурии о готовности к высадке.
– Бортмеханик Цинк. Двигатель в норме, готов к маршу, – бодро рявкнул Свиная Нога.
– Старший стрелок Хлор. Орудие в режиме боевого сканирования, – деловито пролаял Гвоздь, прижавшись физиономией к окулярам. – Штатные зонды запущены, живой силы противника и электронных средств не обнаружено. Готов к стрельбе.
…Не обнаружено. Это ничего не значит. Особенно, учитывая, что никто не представляет, как выглядит противник. Я не верил, что мы воюем против тощих фиолетовых коротышек. Несколько штук удирали от нас по раскисшей грязи, мы могли накрыть их одним залпом, но команды открывать огонь пока не было.
Пушку я уже слышал. Успокаивающий, сладостный шорох стволов, раскручивающихся над орудийной башней. С хлопками отскочили наземные зонды, пискнули анализаторы скафандров, поползли вверх зеркальные забрала. Парни сидели в седлах, опустив ноги в стремена шагателей, готовые к броску. Это хорошо, обожаю этот момент, когда мышцы и сами мысли напряжены, когда внутри все бурлит от «ампул силы», когда на панели шлема зелеными огоньками светятся четверка и три нуля – полный боекомплект. Четыре тысячи залпов.
Мы их научим любить свободу!
Я ощутил два укуса в шею; значит, за бортом не все чисто, судовой лазарет молниеносно сделал прививки от лихорадки и столбняка. А может, от чего-то совсем другого, я не разбираюсь в местном дерьме. Здесь никогда не будет чисто, это уж точно…
Потому что это – Город Мясников. Столица Семнадцати островов. Столица хаоса.
Свиная Нога запустил двигатели и камеры обзора. Мы увидели себя сверху. Овальный жук цвета кофе посреди выжженного пятна, в окружении красных глиняных крыш. В стороне – швартовые цапфы и три вспомогательных парашюта, уже превращающихся в пену. Через квартал кривых домишек – еще один приземлившийся бот из нашей турмы. Горящие кустарники, дым по запекшейся земле, вывернутые фигуры гипсового фонтана.
Покинутый пыльный городок. Обычный городок, которого здесь не должно быть. Минуту назад под нами расстилалась сухая травянистая равнина без единого признака жилья.
– Стрелок Кадмий, палинтон в режиме «жажда», готов к стрельбе, – гнусаво пропел Деревянный.
Кадмий, Хлор, Цинк… Старички, серебряные погоны. В каждой декурии уставом положено откликаться на казенные имена химических элементов, но когда мы пойдем в бой, я смогу обратиться к своим клибанариям по-братски, по именам… Это имена истинных защитников демократии. Не тех козлов, что натирают мозоли на задницах в Сенате.
– Стрелок-минер Радий, к бою готов.
– Стрелок-инженер Фтор, оборудование в штатном режиме. К бою готов.
– Старший стрелок Магний, к бою готов…
– Младший стрелок Бор, к бою готов…
Голоса не дрожат, но я слышу их напряжение, так-то. Это Бауэр и Мокрик. Оба неплохо вписались в коллектив, но Бауэр меня чем-то тревожит. Этот парень четко выполняет команды, но когда он рапортует об исполнении и смотрит мне в глаза, мне становится немного не по себе. Он сильный аномал пожалуй, даже сильнее Рыбы и Гвоздя, но дело не только в этом. Похоже, ему нравится кровь…
Мне некогда о нем думать, ведь есть еще Мокрик, боевой отклик Бор. Вот кто требует постоянного присмотра! За теми, кто первый раз участвует в боевом десантировании, нужен глаз да глаз. Для Рыбы и Мамонта вылет уже не первый, но парни заметно мандражируют. Это хорошо, всегда хорошо, когда клибанарий не скрывает страха. Страх – это полезное качество.
Мокрик почти не боится, сожрал две «ампулы силы». Он слабее и медлительнее других, однако его умственный коэффициент бьет все рекорды… Но об этом никто не догадывается. Парадокс в том, что трусоватый увалень – единственный, кто может выдвинуться до центуриона или даже выше, если не потеряет к тому времени голову. Он единственный темпоральный аномал в декурии.
Не считая меня.

17
СЧАСТЛИВАЯ КРАЙЩИНА

Есть одна для всех врожденная ошибка – это убеждение, будто мы рождены для счастья.
А. Шопенгауэр

Он родился в семье торговца овощами, в нежном подбрюшье крайщины, в городке, где песни рождались сами на рассвете, а в закатный воздух можно было закутываться, как в покрывало. Эту дымчато-вишневую долину сам создатель, казалось, избрал ложем для полуденного сна. Здесь пчелы неторопливо перепархивали с цветка на цветок, а солнечные зайчики бесились на чешуе сонных рыб, здесь даже колокольный звон растекался медленно, как жирная сметана, и терялся в лесистых склонах Славийских гор.
Счастливая крайщина.
– Никос, обедать! – протяжно звала его мать, и на ее окрик из подсолнухов высовывались еще пять или шесть вихрастых голов. Здесь многие называли своих мальчишек именем великого святого угодника, покровителя долины.
Его отец молился жирным свечам, собственноручно брил голову жене и спал с ней в длинной рубахе, похожей на смирительную. Две сестры Никоса и два младших брата вечно разевали рты, точно отощавшие галчата. Отец работал тяжело, безропотно, не зная отпусков и веселья. Мать их, всегда в черном, как на вечных похоронах, крутясь по дому, всегда находилась к двери боком, всегда косила взглядом на дорогу. Даже детей она любила боком, не успевая разорваться на всех, и любовь ее походила на разбавленный ветер сирокко, который разрубили вдобавок на пять частей. Мать пела хриплые песни на языке, который дети почти не понимали, поскольку вне семьи язык молитв был запрещен. Вне семьи следовало болтать на двух старинных языках Славии.
– Никос, если ты не будешь слушаться маму, у тебя начнет расти шерсть, – строго выговаривал отец. – Ты понемногу превратишься в Волкаря-страшилу и забудешь дорогу домой.
Отец по субботам одевался в чистое, расчесывал бороду и вместе с другими чистыми мужчинами отправлялся туда, где, по их мнению, их мог лучше слышать Всеблагий мученик. Дряхлые седые горы баюкали городок, над которым клубились ароматы сладкой опары, голубиного жаркого и лавандовой воды, по старинке используемой мастерами в смешных музыкальных цирюльнях. В распахнутых окнах цирюлен, в винограде, укутавшем уличные кафе, в мясных рядах, где восседали важные торговки в красных платках, – всюду летала музыка скрипок, летала двуязычная речь, летал детский смех и беззлобные сплетни.
Однако имелись в городке и печальные уголки. Пробегая по мосту через звенящую веселую речку, Никос и его приятели невольно замолкали и робко поглядывали вниз.
В городе почти не осталось стариков, помнивших события пятидесятилетней давности, но каждый ребенок знал, что, если прийти сюда на закате, когда вишневый дым окрашивает реку в розовый цвет, когда тени ив жадно тянутся к каждому живому путнику, словно надеясь высосать из него душу, в эти минуты можно разглядеть на дне двенадцать замученных девушек в окровавленной одежде…
– Память умирает, как и люди, – непонятно говорил отец Никоса. – Но пока они не дают нам спать, мы живы…
На дне веселой реки спал пограничный столб. Порой, встречаясь на мостике, перекинутом через речку, подгулявшие старички останавливались покурить и, степенно облокотясь о перила, вспоминали, как в незапамятные времена он стоял на этом самом месте. Много лет назад столб столкнули в ручей. Он так и покоился на дне, выглядывая позолоченным зрачком государственного герба. Кому он теперь был нужен, когда бывший президент Славии, сразу после страшной семилетней войны, объявил о слиянии всех крайщин в одно просторное государство, об отмене привилегий и отделении церквей от управления страной. Прошло почти полвека с тех пор, как уронили в ручей пограничный столб, как полиция разоружила последние отряды в синих и красных мундирах, как непримиримые парни в синих тюрбанах на мосту зарезали двенадцать девственниц из монастыря святого Николая…
– Какое счастье, что вам довелось родиться в мирное время, – скупо улыбалась мать.
Счастливая крайщина.
Теперь мальчишки с одинаковым пристрастием обрывали вишни в садах тех хозяев, кто повязывал красные платки, и тех, кто носил высокие синие тюрбаны. Босоногие девчонки, приплясывая в горячей пыли, одинаково ловко выпрашивали угощения у высокого крыльца храма Всеблагого мученика и у широких ажурных ворот храма Единого. По вечерам, когда сквозь россыпи звезд становились видны шлейфы взлетающих трирем с ближайшего космодрома в Ласковичах, семилетний Никос взбирался с братьями и соседскими ребятами на разогретую крышу, и там они спорили до хрипоты, кто первый полетит на разведку к Альфе Геркулеса, кого примут в кадетский корпус при военной академии, а кто не пройдет призывную комиссию. Потом из соседних дворов появлялись матери юных легионеров и разбирали их по домам, потому что рано утром всех ждала школа.
Маленький Никос вместе с братьями и сестрами мерз на коленках, вслед за матерью повторял слова молитвы, обращенной к темным образам, и чувствовал себя самым довольным. До семи лет Никос был уверен, что родная Славия – самое благополучное место на планете, нарочно избранное Всеблагим мучеником для лучших, самых послушных мальчиков и девочек.
Счастливая крайщина.

18
МОЙ ЛУЧШИЙ ЭКИПАЖ

Не все ли равно, хитростью или доблестью победил ты врага?
Публий

– Турбинам – малый газ!
Свиная Нога разворачивает бот. Девять пар ног упираются в стремена, руки в перчатках лежат на рукоятках шагателей. На лица опустились бронещитки. Сенсоры, введенные между четвертым и пятым позвонками седока, обеспечивают отставание реакций машины не более чем три миллисекунды, однако руки напряжены так, что едва не лопаются сухожилия.
В каждом кресле моя спина привычно ищет сенсорный щуп. В креслах учебных аудиторий, на тренажерах всех степеней, в контурах боевых машин, всюду – штеккеры с трансдермальными сенсорами. Без активного сенсорного щупа моей спине даже как-то неуютно…
Я, не оборачиваясь, слышу дыхание и мысли каждого из бойцов. Мне приходится чувствовать каждую мозоль подчиненных, не говоря уж о запорах и утренней эрекции. В полумиле от нас с ревом опустился грузовой модуль. Не успев еще размазать своим весом огороды и глиняные хибары, он распахнул люк кормовой аппарели, оттуда поползли «Кентавры» и «Молоты». Едва освоившись на сырой почве, автоматы принялись за привычное дело – возведение базового лагеря с четырьмя петрариями кольцевой обороны и шахтой глубокой защиты.
– Первая декурия, я – центурион Медь. Приказываю выдвинуться квадрат ноль-три-шестнадцать, привязка к сетке триремы. Обеспечить контур обороны по линии реки, исполнение доложить!
– Я декурион Селен, команду принял, исполняю! – отвечаю я.
Река нам пока не видна, зато видна сверху, с корабля. Трирема висит на высоте восьмидесяти миль, над двумя слоями облаков, окруженная монерами поддержки. Но шустрые перехватчики ей не нужны, у туземцев нет орбитального флота. По крайней мере раньше не наблюдалось.
Я отдаю команду, бот со свистом приподнимается над глинобитными конструкциями и ползет вдоль изломов древней стены. На сетке координат, переданной с поста триремы, видны желтые огоньки и наш – моргающий. Мы идем первыми, прямо к излучине, за которой начинается город.
Если это нагромождение игл, пузырей и раздвоенных столбов можно считать городом. Невозможно толком навести резкость, красноватая громада постоянно смещается, уходит из фокуса, края оплывают. Город то приподнимается над землей, над ржавыми болотами, над лентой реки, то словно погружается, резко расширяясь в стороны…
Позади, заставляя вздрогнуть, грохается о землю еще одна модульная платформа. Это «Кашалот», в его блестящей бронированной спине спрятаны восемьдесят ячеек с гибридными эмбрионами. Из них очень скоро вырастут разборщики завалов, носильщики и подземные проходчики, они догонят нас после зачистки…
Пока непонятно, от кого зачищать. Высадки всегда идут по уставу, но за четыре месяца освоения Беты надежно не сработал ни один оборонительный комплекс. Здесь ничто не функционирует надежно. Зато в недрах здесь полно того, что наполняет наши карманы счастьем. Академики ломали головы, как удешевить доставку цезерия на Тесей с отдаленных рудных астероидов, и вдруг получили целую планету, напичканную драгоценным цезерием под завязку…
Почему-то особенно в районе жилых поселений.
– Я декурион Селен, квадрат ноль-три-шестнадцать достигнут. Разрешите высадку!
Река прямо перед нами. Она трясется, как потный женский живот. Над мутной водой висят облака гнуса. За рекой колышутся шпили города Мясников. Город похож на красного разлагающегося дикобраза. До сих пор, несмотря на то что в столице уже три месяца торчит наше посольство, обогатительный комбинат, казармы и научный центр академии, никто не может сказать, что же такое город Мясников – извращение неведомых архитекторов или природный каприз?
А сами туземцы молчат. Глупо хихикают и молчат.
Два часа назад, на последнем совещании, легат сказал замечательную фразу.
– Мы подарили им свободу и порядок, мы научили их уважению к частной собственности, – заявил легат Цецилий. – И теперь пришло время показать, что мы готовы умереть за их свободу, порядок и за нашу собственность. Наши великие ценности едины и понятны всем честным людям, в каждом из миров, над которыми реет звездный штандарт Сената. Мы сделали для аборигенов больше, чем родная мать, а они снова подняли бунт…
Ничего. Мы их научим любить свободу.
Между красных нелепых шпилей в визоры перископа я различил матовый тороид энергетической станции и светящийся звездный флажок над нашим посольством. Я подключил усилители зрения. Две из четырех вышек-громоотводов были сломаны, надвое расколота тарелка ретранслятора, а там, где на хребте комбината должны моргать зеленые огни посадочных полос, там…
Там что-то непонятное. Лучше пока не думать. 
…Приятный сюрприз – река настоящая. Самая обычная, полузаросшая илистая речка, и ничего в ней нет примечательного… если не считать, что вода течет в гору, на подъем. Заглянув в карту, я убеждаюсь, что течение обозначено в обратном направлении. Не говоря уж о том, что за месяц русло съехало на тридцать ярдов к югу.
– Высадку разрешаю, – командует Медь.
За моей спиной сгущается прозрачный колпак, отсекая кабину от салона. Над салоном распадаются крылья крыши, мои клибанарии покидают бот в боевом порядке. Сначала разгибают ноги четыре шагателя левого борта, переносят седоков наружу, в пыльную гарь. Затем освобождаются ячейки правого борта, и крылья крыши смыкаются над пустым салоном. Мы остаемся вдвоем с бортмехаником.
Мой новый сборный экипаж. Лучший экипаж в центурии.
На металлическом полу что-то валяется. Я приглядываюсь. Дурацкая губная гармошка Мокрика. Парни уже снаружи, рассыпались строем.
Моя очередь покинуть борт. Я вылез из кресла второго пилота, перешел в десантный отсек и оседлал своего шагателя. На секунду спина онемела, так всегда происходит, когда подвижные иглы сенсоров находят штеккер. Еще секунда – и наступает неповторимый, упоительный момент единения, когда начинаешь ощущать всю махину, как продолжение собственного тела.
Шагатель издалека похож на длинноногую птицу с отрубленной головой. Десятифутовые, матово поблескивающие ноги с мышцами полутвердого типа, с подвижными когтистыми ступнями, а по бокам туловища сложены гибкие манипуляторы с полным шанцевым набором. Надутое яйцевидное туловище, со спрятанным в глубине цезериевым процессором. На седле в верхней части «яйца» и держится всадник, над всадником покачивается гибкая «птичья шея», где укреплены огнемет и две картечницы. Мою спину бережно облегает мягкая броня со встроенными сенсорами, кухней и климатической установкой. Спереди голову и грудь защищает полупрозрачный бронещит с прицельной сеткой и шестью всплывающими дисплеями управления.
Крыша распадается, и я выпрыгиваю наружу. Скафандр амортизирует приземление, в десяти футах подо мной треугольные пятки выпускают шипы, чтобы закрепиться на влажном косогоре. С сухим щелчком в картечницу подаются два первых снарядных картриджа.
Не техника, а мечта. Здесь действительно сбываются мечты.
Свиная Нога улыбается мне, оторвавшись от визора. Я подмигиваю в ответ. Все идет по плану…
Кроме запаха крови.

19
АНОМАЛ

А больше всего ненавидят того, кто способен летать.
Ф. Ницше

Кто первый вспомнил, что ближайшие соседи, с которыми на одном плетне сушили одеяла и ковры, – это кровные враги? Кто первый вспомнил, что дочерей Единого нельзя отдавать за безбожников в красных платках? Кто подсунул крестьянам оружие, кто припомнил прежние границы и прежние обиды? Кто первый написал в газете, что шесть крайщин не могут жить в мире? Кто первый заявил с экрана телевизора, что горная страна, насильно собранная из шести враждующих крайщин, подобна мертвому ребенку, которого президент усиленно выдает за живого?
Кто помог мирным селянам озлобиться?
…Никос принес на школьный двор раненого волчонка, с волочащимися задними лапами. Волчонок был совсем крохотный. Охотники застрелили его мать и двоих его серых братцев. Третьего, самого слабого, не заметили или тоже посчитали мертвым. Однако пуля его нашла и перебила позвоночник.
Вначале дети собрались вокруг Никоса. Девчонки принесли молока, налили в миску. Кто-то предлагал найти ветеринара и удалить пулю, кто-то предлагал сдать щенка в проезжий зверинец.
– А почему он тебя не кусает? – взволнованно спрашивали малыши. – Разве волк будет есть из рук? А как ты его нашел?
– Волкарь-страшила, Волкарь-страшила! – захохотали вчерашние приятели.
Никос не знал, что им отвечать. Рано утром он открыл глаза и услышал, как далеко в лесу скулит волчонок.
– Потому что он ненормальный! – обидно засмеялись старшеклассники. – Вы разве не знали, что вся их семейка – ненормальные? Аномалы проклятые…
– Ты что, совсем рехнулся? – набросились на Никоса парни в синих тюрбанах. – Разве можно обнимать волка? Или ты хочешь превратиться в Волкаря-страшилу?
Вся их семья – ненормальные…
Аномалы, вот они кто. Проклятое племя.
Учитель видел, как старшие отняли волчонка и утопили в бочке. Учитель видел, как Никосу разбили нос, но ничего не сказал.
Потому что в школу уже проник кошмар.
Испокон веков в городке стояли две школы. Старики еще помнили, как мальчики в синих тюрбанах учились отдельно, как и предписывала им святая книга, но постепенно религиозные общины притерлись, как притираются со временем зубчатые колеса любого долгоиграющего механизма, и в дальнюю школу детей перестали отправлять.
На жирных пашнях Славии даже пограничные столбы могли бы плодоносить при регулярном поливе, но вместо плодов по земле снова покатились вскрытые штыками младенцы, а обезумевшие псы принялись лакать кровь из горячих ручьев. Тошнотворный дым стелился над сгоревшими деревнями, дома превращались в осажденные крепости, из подвалов доставалось похороненное прежде оружие. С экранов лилась грязь и взаимные проклятия, а преторианцы Сената всегда опаздывали на один день, когда их посылали остановить междоусобную бойню.
– Почему вы не хотите с нами играть? – кричал Никос в спины соседским мальчишкам.
– Потому что вы – грязные аномалы, и бог ваш – грязная свинья! – кривлялись вчерашние друзья.
– Вам лучше не ходить в школу, – сказал учитель сестрам Никоса. – И передайте отцу, что вам лучше уехать!
– Это потому что мы – аномалы? – спросил Никос старших сестер.
– Это потому, что мы верим во Всеблагого мученика, – ответили старшие. – Аномалов много и среди синих тюрбанов.
В восьмилетнем возрасте Никос наблюдал, как сытые офицеры в синей форме таскают за бороды их соседей-стариков. Офицеры мочились посреди улицы, поджигали заборы и ногами били старух. Потом в одночасье запретили торговлю, и умер от голода старенький сосед. А потом от отсутствия лекарств умер новорожденный ребенок у тети Стаси.
– Будет еще хуже, – сказал настоятель храма Михаил и призвал всех уезжать. В городе появились дома с заколоченными окнами. На столбах висели объявления о распродажах. На окраинах жгли костры из старой мебели. Докатывались смутные слухи о поножовщине в соседней крайщине. Отец вслух читал газеты, мать охала. В газетах говорилось, что банды изуверов в красных повязках жгут мосты и вешают детей.
– Но это же неправда! – заплакала мама. – Мы никого не убиваем. Зачем они это делают?
– Куда мы поедем? – закричала однажды мама, и Никосу стало страшно. Он думал, что испугался маминых слез, ведь она заплакала впервые. Спустя много лет он вспомнил этот первый свой страх, свой первый настоящий страх, и понял, откуда он взялся.
Он испугался будущего. Ведь ненормальные аномалы тем и сильны, что умеют иногда угадывать дурное будущее.
– Зачем нам признаваться, что мы видим дурное? – спрашивал Никос у отца.
– Потому что каждый несет свою ношу, – неохотно отвечал отец. – Знания даны для того, чтобы ими делиться.
– А сестра говорит, зачем мама лечит их овец, если они плюют нам в окна?
– Потому что мама не может не лечить. А плюются те, кто завидует.
– Соседская Зулия говорит, что во мне живет сатана!
– Потому что ты снова остановил в их доме все часы…
– А Зако и Омар не играют больше со мной в космонавтов!
– Смотри, сынок, запустили очередную ракету, – отец указал в пламенеющую закатную даль, где распускался пышный белый цветок. – Они строят большой космодром на орбите, чтобы оттуда могли стартовать грузовые тетреры и пентеры. Экипажи этих тяжелых кораблей будут набирать из таких же мальчишек, что плюются и кидают в нас навозом. Это их удел, таких, как Зако и Омар, – годами вкалывать в машинных отделениях, стареть и лысеть во время долгих перелетов. Они всегда будут завидовать аномалам, тебе надо привыкнуть… Я не слишком разбираюсь в технике, сынок. Но одно мне известно точно – только аномалы умеют прыгать с планеты на планету без ракет и без запасов еды. Кажется, это называют преобразованием Лимбаха…
Отец планировал отправить младших братьев через горы к тетке, но тут крайщина окончательно перешла в руки тех, кто носил синюю форму, и границы захлопнулись. Потом телевидение с умилением смаковало репортаж о доставке продуктов. Никос видел эти машины и эти продукты, но не посмел туда ходить. С гор стреляли снайперы. Затем в столице края приземлились голубые монеры Сената, и было объявлено, что наступил период вечного благоденствия. Потому что гвардейцы из голубых монер берут на себя высокую миссию по предотвращению братоубийственной войны…
– Папа, мне снится мой волчонок. Как будто он живой…
– Не жалей его, без задних лап он все равно бы умер. А ты, если будешь ходить на могилу к волку…
– Тогда я стану Волкарем-страшилой?
– Это было бы неплохо. Приносил бы матери зайцев, а может, и козленка дикого, хе-хе…
Ночами дети жались друг к дружке, пытаясь согреться. Порубки были запрещены, а дров не хватало. Торговать овощами тоже стало небезопасно. На рынке проводились облавы, у торговцев в красных повязках могли запросто отнять и деньги, и товар. Кроме того, никто не желал выращивать овощи на продажу. Школу заколотили, в храме разбили окна, на улицах стало пусто. Соседи не здоровались по утрам. Кто-то ночью зарезал последних куриц. В центре площади стоял танк.
Потом везде расклеили листовки.
– Теперь нам конец, – сказала в соседней комнате мама. – Они требуют, чтобы все последователи Всеблагого мученика покинули страну…
Счастливая крайщина затаилась.

20
ЛЮБИТЬ СВОБОДУ

Мир должен быть добыт победой, а не соглашением.
Цицерон

– Форсировать реку! – командует Медь. – Построение – веером. Первая декурия, направление – комбинат…
– Я – декурион Селен. Исполняю.
Легко сказать – комбинат. Если городские улицы нас подпустят…
Вдалеке я вижу грузовое шоссе. Оно похоже на наклонную трубу в оплетке из серебристой фольги. Грузовое шоссе с несущим магниторельсом проложено из самой сердцевины чудовищного подвижного нароста, который кто-то по ошибке назвал городом. Дорога вытянулась от ворот обогатительного комбината до погрузочных терминалов, отстоящих от столицы на четырнадцать миль. Возле города космопорт размещать не стали, слишком близко подземные выработки.
– Гвоздь, прикрытие по фронту! Деревянный, палинтон к пуску! Держи на прицеле вон те башни, слева! Три-три-один по привязке. Что-то они мне не нравятся!
– Понял, исполняю!
Башни мне не просто не нравятся. Три морщинистые колонны, угрюмо-кирпичного цвета, почти на окраине города, и сутки назад, если верить карте, их тут не было. Все это нагромождение рыхлых крошащихся труб, названных кем-то «закрытыми улицами», должно давно обрушиться под собственной тяжестью, но оно каким-то чудом держится…
Деревянный активировал палинтон. Не так давно на его месте крепилось гораздо более мощное оружие – лазерный эвфитон. Сейчас о лазерах и речи нет, их сняли с вооружения особым приказом принцепса. Эвфитоны трижды устанавливали на автоматических спутниках, и трижды обстреливали экваториальные области моря Ласки, когда оттуда лезли безглазые донные ящеры. Великолепные эвфитоны, стоявшие на вооружении тридцать лет, прекрасно зарекомендовавшие себя во время операций на Шестой Цезее и Кентавре, не справились. Три хлопка на орбите – и пшик, три облачка плазмы. Вопреки законам физики, лучи отразились от пенной поверхности моря Ласки, точнее – от чего-то на поверхности, и вернулись на орбиту, нисколько не ослабнув. И уничтожили спутники. А донных ящеров, неожиданно напавших на базовый лагерь, патрульные искромсали на куски со сторожевых петрарий. Били дедовским способом, прямой наводкой из дальнобойных гаубиц. Двое рядовых и декурион получили медали, а позже, при вскрытии, выяснилось, что чудища были травоядными. Но эвфитоны на орбите сгорели, это факт.
На Бете даже оружию не всегда можно доверять.
Я шагаю в реку. Река похожа на прорвавшуюся канализационную артерию, коричневая мутная вода с силой ударяет чуть ниже коленных суставов шагателя. Сенсоры биозащиты визжат на все лады; хорошо, что Медь приказал оставаться в скафандрах. Я выдергиваю конечности из ила, размышляя, откуда тут взялось столько болезнетворных микробов, ведь комбинат регулярно проводил дезактивацию…
О ходулю ударяется раздувшийся труп лесняка. Я его мигом узнаю, хотя никогда не встречал живьем, только на голограммах в учебном центре. Появление мертвого, вдобавок насильственно убитого, лесняка сбивает с толку не только меня; я слышу, как перекликаются офицеры на триреме. Мертвец ломает версию о внезапном бунте горожан, наспех состряпанную в штабе; кроме того, этому зеленокожему подобию человека вообще нечего делать в городе Мясников, лесняки ведь не опускаются южнее шестидесятой параллели. Считается, что они вполне разумны, хотя с такими челюстями можно вполне обойтись без мозга. Еще три месяца назад они выказывали бесспорную враждебность, перегрызали силовые линии на строящихся обогатительных комбинатах, ломали оборудование геологоразведки, кусали роботов-лесорубов, но никогда не нападали на персонал.
– Волкарь… то есть господин декурион, впереди еще один плывет!
По центру реки, ныряя и кружась, плывет не один, а целых три трупа лесняков. Судя по характеру повреждений, их сожгли из ручного тазера, били почти в упор на полной мощности. У первого мертвеца в груди сквозная обугленная дыра диаметром в шесть дюймов, у второго недостает половины головы… Все это мало приятно, но меня больше занимает то, что на трупах военное обмундирование конфедерации. Не подогнанные по размеру пятнистые комбинезоны пехоты без знаков отличия; очевидно, лесняки ограбили хранилище.
– Еще один, Волкарь!
– Да, вижу!
Минуту я пробирался среди коряг и водорослей, с риском застрять, но постепенно вода пошла на спад. Я проверил парней и немного успокоился. Линию держали ровно, никто не отстал, даже новичок Бор.
…Итак, лесняки. Весьма вероятно, что это они напали на научный центр. Рассеянные по степной зоне, по стальным джунглям и гуляющим озерам, они не поддаются учету, их поселки надежно спрятаны в дебрях, и, в отличие от жителей городов, они не идут на контакт. Те самые лесняки, что плыли по реке мимо меня, застреленные из запрещенного на планете оружия.
Похоже, нас ожидало много сюрпризов.

21
ЧЕТВЕРТОЕ ДИТЯ

Человек в сущности есть дикое ужасное животное…
А. Шопенгауэр

В устном изложении легенда звучит так. Обитал над рекой, на окраине селения, зажиточный боярин Бродич с женой и тремя дочерьми. Мечтали они о сыне, поскольку нажитое добро наследовалось исключительно по мужской линии. При последних родах супруга Бродича принесла мертвую девочку, и повитухи настрого запретили ей дальнейшие эксперименты. Еле спасли саму роженицу. Да и все гадания указывали на то, что при последующих усилиях могла вновь появиться девица. Селянину обратиться за советом было некуда, священники в храмах лишь раздували щеки, надеясь на лакомый кусок наследства, а официальная медицина тех лет вполне серьезно относила к причинам половых диспропорций случайные встречи с жабами и водяными змеями.
Поразмыслив, отец семейства велел навялить мяса, кликнул верных оруженосцев и отправился в дальние края к своей нелюдимой тетке, невероятно умной и прозорливой ведьме.
– Разве тебе недостаточно счастья на этой земле? – спросила ведьма. – Разве у тебя нет пригожей супруги и трех послушных дочерей? Разве покинула тебя сила, или амбары твои больше не ломятся от зерна?
– Мне нужен сын, чтобы не угас наш род, – уперся Бродич. – Я не желаю, чтобы после моей смерти пашни, пастбища и охотничьи угодья достались чужим людям!
– Подожди на крыльце, я погадаю, – колдунья исчезла, но вскоре вернулась:
– Мои карты говорят так: вы оба уже стары для того, чтобы родить доброго сына. То, что ты хочешь, называется просить добра у добра. Однако я могу выполнить твою просьбу, – ведьма усмехнулась и ловко поймала кошель с золотом. – Ты убьешь волка, сильного самца, сделаешь из его шкуры выворотку, и на этой выворотке, на голой земле, месяц будешь любить свою жену. Твоей жене раздобудь молока волчицы и незаметно подмешай в коровье молоко. Твоя жена родит мальчика, но его будут ненавидеть все в округе. Его будут ненавидеть, его непременно убьют в отрочестве.
– Как же мне поступить? – опечалился гость.
– Тебе следует выбрать, – сквозь трубочный дым сверкнула глазами тетка. – Либо вы его отнесете в лес, либо его прикончат соседи. Мое гадание говорит, что в лесу он непременно выживет.
– И когда же мне его отнести в лес? – убитым голосом спросил племянник.
– Когда станет невмоготу. Завернешь его в туже волчью шкуру и будешь нести, покуда хватит сил. Не послушаешь меня – накличешь гибель.
– А что же будет потом? – Бродич даже осип от волнения. – Видишь ли ты, вернется ко мне сын или нет?
– Это мне неизвестно, – сказала колдунья и захлопнула перед носом племянника дверь. – Ты ведь просил сына, а теперь, кажется, намерен попросить и внуков?
Селянин вернулся домой в унылом расположении духа. Очень долго они с женой не могли найти верное решение, но, в конце концов, согласились, что для счастья достаточно порой мига, а грусть точит нас полжизни.
Когда родился мальчик, неприятности посыпались, как град небесный. Малыш не рос явным уродом, но был действительно не похож на соседских детей. Зрачок имел черный, вполглаза, а на ногах и плечах с самого нежного возраста – жесткий волос. Смотрел хмуро, пристально, и почти от рождения взглядом умел гасить свечи. Такие же груднички, да и детишки постарше, лет до трех, заходились в рыданиях, когда его видели. Монахинь из соседнего монастыря трясло, когда Бродич по праздникам со всей семьей посещал монастырский храм. Раньше радовались дарам, а теперь только и ждали, когда он покинет подворье.
– Страшила, страшила, – шептались глупые бабки на рынках, и присказки эти мигом подхватывала детвора.
Все и в лице малыша, и в теле было соразмерно и правильно, однако даже отца иногда пробирала дрожь, когда он глядел на профиль маленького сына. С бумажными и деревянными куколками мальчик не играл, а откусывал им головы. Другие игрушки тоже ломал или швырял в огонь. Сам огня сторонился, ночами не хныкал, как другие дети, а подвывал тоненько. Когда зубки резались, так подвывал, что с цепи сорвались и сбежали лютые кобели, охранявшие амбар.
Зубки крепкие прорезались, дважды палец взрослым родственничкам прокусывал.
– Страшилу везут, страшилу! – хихикали за заборами злые дети горожан, остерегаясь угодить под плетку боярина.
Четыре ближайших года превратились в сплошную череду страданий. У соседа погибло стадо, затем сильный град побил фруктовые сады. Через месяц в соседней крайщине сгорел храм. Люди шептались по закоулкам. В лесу завелись разбойники и принялись воровать девушек. Однажды напали разбойники на подводу, где старшая дочь боярина ехала. И вот странно – иных повязали, а кого и прирезали, а дочь боярина словно не заметили. Снова повод появился у дураков шептаться…
Следующий год ознаменовался бешеным разливом реки, сносом плотины и гибелью виноградников. Впрочем, чудесным образом, виноградники Бродича уцелели. Затем в реке утонули трое детей. Летом молния разбила колокольню, а осенью одновременно случились две напасти. С юга на страну напали полчища саранчи, чего не случалось уже сотню лет, а с севера накатила оспа. Стоило стонущим крестьянам избавиться от этих напастей, как на скотину напал мор. Соседи боярина смотрели хмуро, все гадания указывали, что причина бед находится в доме над рекой.
– Страшила, страшила порчу на край наводит! -бормотали в лавках. Уже не скрываясь, пересказывали, как бегает четырехлетний малец по боярскому двору, и там, где пробежит, цветы и трава гибнут. К двум старшим дочкам Бродича сватались уже видные женихи, да враз схлынули.
Позорно получилось.
– Ему скоро пять лет. Пора отдать мальчика лесу, – сказал Бродич, когда в доме побывал сам настоятель и с ним целая делегация от города. Увидели они, что цветы не гибнут, дом – полная чаша, иконы на месте и обряды соблюдаются. Собак вот только в доме нет, сбежали все псы…
– Сил нет больше, – согласилась жена. – Уноси его, отец.

22
ПТИЦА

Сильнее всех – владеющий собой.
Сенека

– Селен, твое мнение? – центурион сопит в наушниках.
– Мое мнение такое – лесняки атаковали склад на космодроме, захватили одежду и оружие. Охрану перерезали. Одновременно другая группа напала на посольство и комбинат. Потом они схлестнулись между собой…
– Два разных племени?! Ты видел раны? Это стационарный тазер! Откуда у них тазер, они ложку держать не умеют!
– Это не обязательно наше украденное оружие, – похоже, я выдал начальству очередную порцию загадок. – Это может быть что-то, что мы принимаем за тазер. Мы же вообще ни черта о них не знаем! Если академики нашли среди гуляющих озер племя каннибалов, это не значит, что все они жрут друг друга! Может, у них есть кое-что похлеще тазеров!
– Например?
– Забыл, что стало с парнями Бродяги Марша? Кто-нибудь выяснил, как это трусливая чайка пробивает клювом наноброню? Если это не технология, то что это?.. И куда делись эти чайки после атаки?
Медь замолк, не стал спорить. Он у нас тугодум.
А в следующий миг рассуждать стало некогда, потому что разом завыли орудия трех ботов. Очереди трассирующих снарядов распороли сиреневый сумрак.
– Декурия, ложись! – заорал я, заставляя себя стоять, пока не сложат суставы шагатели подчиненных. Парни бодро попадали в грязь, совсем немного не добравшись до относительно сухого участка. В грязи, оказывается, ползали сотни мелких скользких тварей, вроде пиявок с двумя челюстями. Они тут же начали пробовать скафандры на зуб. Лежащие шагатели походили на спринтеров, согнувшихся на старте. Мокрик замешкался дольше всех, но опасность уже миновала. Точнее, стрелять по нам и не думали.
Началось. Глюк, да еще какой! Такого глюка я не видел даже в учебке! Неудивительно, что у стрелков не выдержали нервы.
Очереди автопушек ушли в никуда. Красные шпили растаяли. Пропали корявые обглоданные поганки и оплавленные свечи, высотой со строительный кран. Пропала двугорбая спина обогатительного комбината со смятыми антеннами. До горизонта теперь расстилалось вспаханное поле. По чернозему, под лиловыми тучами, ползла ворона с перебитым крылом. Крыло скребло по влажной колее, теряя перья, когтистые лапы увязали в перегное, на них налипали шевелящиеся дождевые черви. Ворона разевала клюв, ее правый глаз, уставившийся на нас, из черного превращался в кроваво-красный…
Птица достигала в длину не меньше двухсот ярдов; собственно, это была не птица, а ожившая гора, ее клюв нависал над нами, как огромный костяной молот. В одну секунду небо потемнело, лиловые тучи слепились в мрачный дождевой ком.
– Хлор, прекратить огонь!
– Виноват, командир. Слишком уж она внезапно…
– Стрелок Фтор, оба органа в режиме веера – пли!
– Исполняю!
Раструбы органов развернулись в сторону колоссальной галлюцинации, поливая небо и близкий берег парализующим излучением.
Не помогло. Впрочем, я и не ожидал, что поможет. Кровавый глаз вороны разрастался до размеров вселенной, на кончике ее клюва уже можно было разместить всю нашу турму в боевом порядке. Наступление застопорилось; несколько шагателей опрокинулись в мутную реку, связь оборвалась, как часто случается при сильном глюке.
– Селен, что у вас там? Почему залегли?!
– Столкнулись с глюком. Разрешите применить «антистресс»?
– Селен, ничего не вижу.
– Вы слишком далеко. Это локальный захват, глючит на триста ярдов по фронту, не больше. Разрешите применить внутренние органы, пока не поздно!
– Разрешаю. Вы там не слишком…
– На четверть мощности.
Они сверху не видели. Ничего не видели. На этот случай у каждого декуриона есть строгая инструкция, и я вынужден был ей воспользоваться. Не без сожаления, я активировал портативные органы, встроенные в шлемы моих бойцов. На пару секунд декурия оказалась выведена из строя, излучение органа действует, как сильное, хоть и кратковременное опьянение.
Плохо, что не избавиться от побочных эффектов. Органы одинаково превращают в овощи и врагов, и друзей, и нейтральных мирных жителей. Если бы ворона не пропала, следующий импульс органов пришлось бы усилить…
Но ворона пропала.
Вот она, Бета Морганы во всей красе! Мы еще не добрались до города, а едва не утонули, напугавшись фантома. К счастью, обычный глюк, нематериальный, хватило легкой встряски мозгов, чтобы от него избавиться. Однако боевой порядок явно нарушился. Ворона пропала, вместе с черноземом, дождевыми червями и такими же громадными личинками мясных мух, облепившими ее изжеванное крыло. Вместо сырого поля обозначилась шоссейная развязка, разбитый акведук и затопленные мутной жижей рисовые террасы. Рис тут растет черный, похожий на мелкие волчьи ягоды. Прорезиненное покрытие шоссе потрескалось, сквозь трещины всюду лезли колючие бледные кустики, а дальше от города дорогу вообще разобрали на куски.
Похоже, что горожане дорогу отвергали… Эти Уроды отвергали все лучшее, что мы им дарили!

23
СТРАШИЛА

Важно не то, кем тебя считают, а кто ты на самом деле.
Публий Сир

Река как раз очистилась от последних льдинок. Отец завернул малыша в волчью выворотку и рано утром ушел в горы. Он старался сделать так, чтобы дочери не слышали и не плакали. От их слез он мог бы передумать. Мать мальчика тоже еле сдержала рыдания, но она заранее готовила себя к лишениям.
Селянин должен был ощутить знак. И он его ощутил на второй день пути, возле вывернутой с корнем сосны. Он забрел с ребенком в глухомань, где не слышалось пения луговых птиц, и даже ветер не забирался так глубоко в чащу. Последний раз покормив ребенка лепешками, Бродич положил спящего сына в мох и ушел, не оглядываясь.
А вечером, когда солнце запуталось в мохнатом буреломе, из-под корней упавшей ели выбрались волчата. Вероятно, они ждали свою мать, которая еще накануне ушла на охоту, проголодались и замерзли. С этого момента легенда обросла вариациями, поскольку живых свидетелей обращения, естественно, не имелось. Одни сказители предлагали такой вариант – волчата забрались к мальчику в его меховую выворотку, и, когда мать-волчица вернулась со свежей косулей, она не смогла по запаху отличить своих детей от пришлого. Другие склонялись к тому, что волчица погибла на охоте, и человеческий малыш был вынужден сам возглавить стаю. Со временем, впрочем, возобладала более реалистичная версия. Решили, что, скорее всего, отец и мать подкармливали ребенка в лесу. Они моментально обнаружили, что мальчик делится пищей со своими новыми братьями-сестрами, но сочли это добрым знаком. В лесу ведь свои законы, рассудили люди, а жили они в те времена, когда человек еще уважал законы леса. Тем более, ведьма пообещала, что ребенок будет жить.
Как только мальчик исчез из городка, в крайщине воцарился мир, сытость и благоденствие. Старая ведьма не соврала. Нивы снова давали двойной урожай, коровы приносили по два теленка, а рыба возле мельницы сама выпрыгивала на берег. Оспа отступила, повсюду звенели детские голоса. Никогда еще за много лет не праздновали столько свадеб и рождений.
Прошло три года, и охотники принесли весть – мол, видели в глухих урочищах волчью стаю, которую вел за собой лохматый отрок. Лицом темный, в шрамах, глаза горят, а на руках когти, как у орла. К людям сам не приближался и волков своих ловко уводил от выстрелов и капканов. Беспощадно резал скот и никогда не попадался. Никогда. Словно заранее угадывал все хитрости загонщиков. Сам не попадался и стаю свою уберегал, даже когда спастись казалось невозможно. Божились, что видели, как он своих братьев-волков вброд переносил через горный ручей. За одну лишь зиму задрала заколдованная волчья стая больше коров и коз, чем за предыдущие двадцать лет.
– Волкарь-страшила, – зашептали по углам. – Накликал Бродич на всех нас беду…
– Волкарь-страшила, – эхо каталось по всей Славии. – Три года, как потерялось в лесу проклятое дитя, да, видать, оборотнем обернулось…
Герцог из Ласковичей назначил большую охоту, съехались помещики приглашенные, каждый привел свою свору собак. Охота на волков – серьезная забава, не то что зайчонка или куропатку подстрелить. Загодя готовились, шатры ставили, столы накрывали. Загонщики на сорок миль разошлись, следы читали, мясо сырое развесили. Наконец, обнаружили следы стаи, и с волчьими следами один след непонятный. И не волка, и не человека, сам дьявол не разберет, что за чудище. Радостно доложили загонщики герцогу, что стая наверняка не уйдет, кольцо замкнули, и можно начинать.
– Конец Волкарю!.. Конец страшиле!
С визгом сорвались с поводков легавые, вспыхнули факелы. Казалось, что вся крайщина пришла в движение. Сотни крестьян, каждому из которых было заплачено серебром, помогали загонщикам. Разболелось сердце у боярина Бродича, когда до него дошли такие новости. Жил он тихо, с младшей дочерью, а старших замуж выдал. Последний год все шло у него наперекосяк. Любимая супруга, некогда первая хохотунья и красавица, от горя усохла и быстро умерла. Видные женихи отвернулись от старших дочерей, и пришлось отдать девок за приезжих. Один оказался пьяницей и уже проматывал состояние Бродича, а второй за растрату в столице оказался в кандалах, и средняя дочь Бродича стала соломенной вдовой. Никто не желал служить в поместье, откуда сбежали даже псы. В амбарах завелись крысы, тощие коровы стояли недоеные, а батраки-виноградари упорно нанимались к другим хозяевам. У младшей дочки от переживаний стало дергаться лицо, а после пятна красные по телу пошли и обнаружились признаки падучей.
Тем не менее на охоту Бродича пригласили среди прочих, но хозяин дома над рекой даже помыслить не мог, чтобы начать охоту на волка. Ночью заржали перепуганные лошади. Вышел Бродич с фонарем на заднее крыльцо и враз на полголовы поседел. За дворовыми постройками, легко преодолев высоченный забор, стоял парень. Темный, лохматый, сгорбленный, точно вот-вот прыгнет вперед на всех четырех лапах. Постоял маленько, поглядел на полумертвого хозяина, потянул носом воздух и исчез.
Несчастный отец утра не стал дожидаться, поехал к колдунье. До нее без малого пять дней пути верхом было, но, загнав двух коней, Бродич за три дня добрался.
– Чего раньше не приходил? – изумилась тетка, выслушав историю трехлетних несчастий.
– Права ты кругом оказалась, стыдно мне, – повинился Бродич. – Не поверил тебе, а ведь так и вышло, что от добра добра потребовал. Маюсь теперь с дурочкой на руках, хозяйство в разоре, да еще охота эта… Убьют ведь они его, убьют!
– Чего ж ты от меня хочешь? Даже если это он, не могу ведь я стаю волчью у себя в доме приютить. И через костры пронести их не могу. Моих ног на прополку огорода и то не хватает.
– Он боится меня, не узнает, – заплакал Бродич. – Я ведь звал его, до самого утра звал, охрип даже. И чую я, неподалеку от дома он где-то прячется, но выйти страшится. Ему должно быть не больше восьми лет, а на вид гораздо больше. Я знаю, что ты скажешь – у леса свои законы… Он помнит запах дома, а меня не признает. Сделай так, чтобы он признал меня, и тогда я спасу его. Умоляю тебя, я отдам все свои деньги!
– Нет, – сказала ведьма, и крепостные оруженосцы Бродича вытащили клинки.
– Тогда я убью тебя, – пригрозил племянник. – Я прикажу снять с тебя кожу и повешу ее над воротами.
Ведьма гадала почти всю ночь. Утром она вышла к Бродичу со странным известием:
– Твоя просьба говорит о том, что ты ничему не научился. Ты говоришь, что заботишься о существе которого зовут Волкарь-страшила, но ты ведь снова ищешь выгоду для себя. Слушай, я могу помочь. Но если к страшиле вернется память, он вспомнит отца и родной дом, он сразу же потеряет все, что приобрел в лесу. Он станет кусачим, вонючим, злобным, но беззащитным страшилой. Он будет скулить и прятаться у тебя под лавкой. Он вспомнит тебя и забудет язык своей стаи. Он больше не будет грозой крайщины, не сможет ускользать из ям и капканов, он потеряет нюх, скорость и силу и не сможет даже найти выход из леса. Карты говорят, что тебе, вероятно, удастся спрятать его от людей герцога. Ты будешь прятать его в подвале, а по ночам выводить гулять в сад, и остаток жизни ты будешь бояться, что тебя и твою дочь заживо сожгут на костре. Выбери же, чего ты хочешь на самом деле. Хочешь ли ты вернуть ему вчера и отнять у него сегодня?
Несмотря на массу разночтений, финал у сказки один. Считалось, что еще много лет по крайщине бродила неуловимая стая во главе с Волкарем-страшилой, который так и не вспомнил свое детство и оттого оставался неуловим. Рассказывали также, что в Пчелином урочище как-то пропала девушка. Ее нашли живую и невредимую, но напуганную до колик, а спустя положенный срок опозоренная крестьянка родила мальца с очень странными задатками и внешностью. Ребенка, впрочем, уничтожать не стали, а взяли на воспитание в монастырь. Затем случай повторился. Если были бы целы древние архивы Славии и в те далекие годы велся бы учет таинственным изнасилованиям, которые обычно трудно отделить от крестьянской праздничной любви по взаимному согласию, выявились бы, без сомнения, десятки случаев, когда женщины брюхатели от страшного лесного чудища.
Конечно же, все это сказки. Во всяком случае, ученые из сенатской комиссии, удивленные необычно высоким уровнем появления в Славии и других крайщинах страны естественных аномалов, не желают верить в то, что кровь Волкаря-страшилы до сих пор стучит в сердцах тех, кто подает документы в военную академию и подписывает соглашения на консервацию памяти…

24
КАПРИЗ НОМЕР СЕМЬ

Прокладывай себе дорогу силой.
Цезарь

– Волкарь, кажется, сюда катит седьмой номер! – кричит Свиная Нога.
Я выстраиваю слегка осоловевших клибанариев в боевой порядок. Мои парни вполне оправились от прочистки мозгов. Я в который раз убедился, что не зря нам консервируют память; так меньше чепухи лезет в голову, и менее опасно воздействие собственных органов на работу мозга. Считается, что излучение органа вредит именно долговременной памяти. А когда помнить нечего, так никакое излучение не опасно.
Город надвинулся, мятые шпили были уже совсем рядом, зияли изломанные дыры улиц, покачивались шары и перевернутые конусы… Здесь почти все улицы с крышами, их действительно правильней называть трубами. Мелькали треугольные дыры в блестящем покрытии площадей, то распахивались, то закрывались, точно голодные рты. Одни шпили росли, тянулись вверх, выталкивая кривые шляпки, другие расползались бурой кашей…
Город Мясников менялся каждую минуту.
А вот и оно! Справа от фронта атаки, посреди мокрой неуютной равнины, нарастал разлом. Мантия планеты затрещала, выбрасывая клубы едкого дыма, сквозь рисовые посадки пробились сполохи пламени. Температура за бортом подскочила втрое; даже сквозь броню меня обдало жаром.
– Волкарь, слышишь меня? – по закрытой связи зашелестел центурион. – Это седьмой, будем гасить с триремы! Сворачивай строй, отходи влево… – и переключился на вторую декурию.
Я уже видел, как сминается боевой порядок. Четвертая и третья грузились обратно в боты. Каприз номер семь – это неожиданный прорыв магмы, причем произойти может практически в любой точке экваториального пояса, за исключением морских побережий и населенных пунктов.
– Первая декурия, у вас номер восьмой отстает.
– Вот зараза! Бор, подтянись!
– Волкарь, после импульса органа у тебя младший стрелок Бор так и не пришел в себя. Лазарет передает сильный тремор конечностей, нервозность и рвоту. Что за слюнтяев набрал, вороны пугаются?! – Наш центурион всегда повышает голос, когда начинает психовать. Я не обижаюсь.
– Если он выживет, – кричу я, – клянусь – заставлю его дважды прочистить мозги!
– Селен, раньше надо было думать! Ведь это ты натаскивал Бора в лагере, верно?
– Так точно, Медь. Но ты же знаешь – нам его навязал аналитический отдел, парень показал лучшие результаты при тестировании. Понятия не имею, откуда они его выкопали, но лазарет рекомендовал не трогать его эмоций, чтобы не ослаблять возможностей мозга. Я планировал вернуть его на штабную работу, как только выйдет из госпиталя Крот…
– Волкарь, присматривай за ним. У меня плохие предчувствия насчет этого аналитика.
Медь отключился. Я дал команду Свиной Ноге снизиться.
– Командир, забирать вас?
– Нет, погоди. Может, еще прорвемся!
Трещина к северу от города стремительно разрасталась, доносился вой и подземный грохот, в образовавшийся разлом стеной стекала жижа с полей, а навстречу грязи, вверх рвалось облако мутного пара. Если честно, то выглядело потрясающе, как настоящий природный катаклизм. То есть это и был катаклизм, с одной только разницей. Он мог бесследно завершиться в любую минуту. На анализаторе внешней атмосферы прыгали чудовищные цифры содержания метана и серы. Наверное, так же вела себя кора нашего Тесея пару миллионов лет назад…
Я прибавил шагу. Мы оторвались от турмы. Я все еще не терял надежды прорваться в город. Пока нас рано было эвакуировать. Температурный сенсор выл, как подстреленный тазером распадник, обзорный щиток потемнел, спасая глаза от бешеных сполохов магмы.
– Волкарь, это глюк! Сейсмоактивность нулевая…
В сотне ярдов слева с грохотом выплеснулся в небо фонтан багровых искр. Трещина в земле. Гуляющие трещины в земной коре, которые затягиваются так же быстро, как образуются. Один из множества выкрутасов самой планеты, их не предугадаешь. Седьмой каприз, как и гигантская ворона, может оказаться нематериальным фантомом, а может всех нас запечь, как пирожки в духовом шкафу! Кое-кто из умников, засевших в Бюро развития, доболтался до того, что обозвал капризы «предразумными всплесками планетарной коры»…
Все это чушь. Когда шагатель проваливается в кипящую магму вместе с клибанарием, это неприятно, но ведь каждый знает, на что идет, когда продлевает контракт. Мы здесь всего четыре месяца и не изучили даже сотой части планеты. Мы не изучили глубины серых джунглей, что тянутся сплошной полосой шириной в тысячу миль вокруг экватора, не изучили море Ласки, откуда лезут ящеры и летучие рыбы, не изучили кратеров вокруг моря Спокойствия, в которых блещут золотые самородки, целые поля золота, и пропадают экспедиции…
– Строй, смена азимута! – завопил я, дублируя команду центуриона. – Ориентир на ведущего! Дистанция прежняя – на одного линейного, не отставать! В карьер!
По дрожащей почве мы сделали бешеный рывок к ближайшей улице-трубе. Каприз номер семь, ревущая, постоянно расширяющаяся трещина в земле, настигала нас по пятам, окончательно отрезая от второй декурии, но не успела самую малость. Мы влетели под нависающую тень города, ходули загромыхали по скользкому блестящему покрытию, похожему на расплавленное стекло…
Каприз номер семь отстал.
По громадной пробоине, из которой клубами рвалось пламя, ударили из органа триремы. Внешне это никак не проявилось, но у меня над приборным щитком вспыхнули сразу четыре оранжевых маячка. Крайне высокая степень опасности для мозга, подавление гамма-активности, запрещено покидать скафандр на время атаки. Никто и не собирался покидать скафандры!
– Волкарь, расчищается! Уходит, дрянь эдакая! – нервно заржал Свиная Нога.
Что бы это ни было, оно получило по заслугам. Трещина в земле захлопнулась, температура за бортом резко упала, удушливый дым исчез. Позади нас исходили паром почти вскипевшие плантации черного риса. В полумиле заходил на разворот бот второй декурии, почерневший, словно обугленный.
– Клянусь Юпитером!.. – просипел Гвоздь. – Что это было, Волкарь? Что это было?
– Господин декурион, это и есть каприз?
– Это глюк или настоящее, Волкарь?
– Волкарь, мы одни. Все наши отстали, – в голосе Свиной Ноги послышалась растерянность, – Связь оборвана, никого не слышу.
– Здесь так всегда. Связь восстановится внутри, – я постарался говорить спокойно. – Декурия, за мной, развернутым строем, оружие в режим «пуск»!
И повернул к городу.
…Крайние строения стали намного ближе, и совсем близко нависла горбатая спина обогатительного комбината. Кажется, там что-то горело, щиты тяжелых люков были вывернуты с мясом. Виднелась громадная цифра «пять», лежащая на боку вместе со створкой ангарных ворот. Чтобы сорвать такую створку, мало прямого попадания из гаубицы монеры. Карман доложил, что видит четыре обгоревших трупа, снова лесняки. С трупами что-то не в порядке, их словно вывернули наизнанку. Рассматривать было некогда, мы пронеслись дальше, протопали развернутым строем последние ярды, пока махина улицы окончательно не заслонила небо.
Городу не сбежать; я впился в жерло крайней улицы, словно клещами ухватился. Улица отступала с такой же бешеной скоростью, с какой мы ее преследовали, но мощности органов пока хватало, чтобы не потерять ее окончательно. Боты второй и третьей декурии плыли теперь параллельно, но далеко от нас Становилось все темнее, визор переключился в инфракрасный режим; это тысячефутовые сферы и грибные шляпки заслонили лиловое небо.
– Свиная Нога, жми! Если упустим эту кишку, город вывернется!
– Волкарь, не могу ее долго держать один! Эй, парни, только не отставайте!
Почва вздрогнула последний раз и успокоилась.
Что бы это ни было, предразумная кора или скопище вредоносных подземных жаб, вроде тех, что запугивали нас на Юноне, оно отступило. Отступило под натиском мощного гамма-импульса, направленного с орбиты. Легион успешно боролся со злом в шестнадцати агрессивных мирах, выдержит и здесь.
Мы их научим любить свободу.

25
КРИЧАЩИЙ КАМЕНЬ

Почему вид обнаженных человеческих внутренностей считается таким уж ужасным?
Юкио Мисима

Накануне той ночи, когда случилось страшное, Никос почти не спал.
Он видел во сне огонь, в огне метались змеи и волки, он слышал такие крики, от которых просыпался весь в поту. Старшие сестры тоже ворочались и вскакивали, но не желали выслушивать бессвязные истории непутевого братца. За ним даже в семье закрепились обидные прозвища, особенно после той глупой выходки с волчонком.
Рано утром через громкоговоритель объявили, что в городе вводится военное положение, вся власть переходит к стражам самообороны, а взрослым мужчинам, из числа приверженцев Всеблагого мученика, предлагается немедленно явиться для проверки. Только по радио не сказали «приверженцев», и все такое, по радио сказали грубо и обидно.
Отец оделся в чистое, закрутил вокруг головы красную повязку, но выйти из дома не успел. Напротив ворот затормозила длинная машина, из нее посыпались бравые парни с оружием. На лицах у них были повязки, исписанные изречениями из их святой книги, и на широких поясах у них тоже были надписи. Их главный, в высоком синем тюрбане, ударил отца кулаком в лицо. Отец упал, и сердце Никоса остановилось на мгновение.
В это краткое мгновение мир навсегда потерял светлый цвет.
Пока отца поднимали, мать успела схватить двух маленьких братьев и столкнуть их в каменный погреб. Они покатились по узкой лестнице, но ни один даже не пискнул. Мама хотела и Никоса отправить туда же, но он уперся.
Сестры разом завизжали, когда снаружи прикладом выбили окно в их комнату. Их любимые цветы перемешались на полу с осколками горшков и землей. Страж самообороны брал их книги, поднимал над головой и медленно рвал. Он смеялся и обзывал девушек на своем языке подлыми словами. Другой острым ножом резал перины и подушки.
Отец кое-как поднялся и выплюнул зуб. С его подбородка на чистую рубашку капала кровь. Мама больно скрутила Никосу руку, потащила по коридору и насильно пихнула в шкаф. Она успела в последний момент, за ней в коридор уже ворвались стражи самообороны. Никос искал выход, царапал ногтями узкую щель, но мама провернула ключ в замке.
– Молчи, молчи, умоляю тебя… – шептала она.
Никос прополз вдоль тюков со старым платьем вдоль рулонов кож и прижался глазом к другой щелке.
– У меня ордер на арест всех нарушителей пограничного режима, – сказал отцу высокий седой человек с боевым тазером на поясе. Голос этого человека был Никосу не знаком. Кроме того, незваный гость словно нарочно говорил с акцентом, чтобы подчеркнуть разницу между благородными сынами Единого и мерзкими безбожниками, окопавшимися в самом сердце крайщины.
– Вы, нечестивцы, давно обязаны были покинуть крайщину! – дико закричал вдруг седой человек. – Ваш президент приказал расстреливать наших детей в Пуршевичах и Черном Звоне. Вот и катились бы к своему президенту! Нечего вам делать на этой стороне границы! Или ты нарочно остался, старый дурак, чтобы следить и доносить своим дружкам?
Отца силой усадили на стул, но тут главарь снова ударил его, на сей раз чем-то железным. Отец упал и больше сам не поднялся. Мать завыла, и, словно в ответ ей, жутко закричала на женской половине одна из сестер.
Никосу вдруг стало чрезвычайно ясно – их пришли убивать. Не выселять за границу чужого теперь города, а убивать.
Человек с тазером махнул рукой, подскочили двое его помощников и куда-то поволокли отца. Из гостиной раздавался нескончаемый звон посуды – там рвали и крушили все, что попадалось под руку. Во дворе дважды выстрелили, добили собак в конуре. Никос этого не видел, но поймал затылком острую волну боли и сразу же понял, что это умирает Заноза, старая рыжая сука, мать троих щенков.
– Что вы делаете? – заломив руки, кричала мама. – Что вы творите, ведь мы соседи! Ведь я тебя помню, ты старший брат Зулейки, ты приходил к нам… – Она попыталась ухватить одного из налетчиков за рукав, но он оттолкнул ее с ворчанием. Впрочем, он не сказал ни слова; наверное, мама была права – этот коренастый кривоногий парень, у которого виднелись одни лишь глаза над повязкой, вполне мог оказаться одним из соседских сыновей.
Потом снова грохнул выстрел и закричал кто-то незнакомый, на высокой прерывистой ноте, похоже на сиплую сирену. А еще там что-то стучало. Никос сквозь щель в рассохшейся створке шкафа видел только косяк двери, распахнутой в соседнюю комнату, и ноги в грязных сапогах, сразу несколько ног, вокруг чего-то плещущего белого. До него не сразу дошло, что же там происходит, и лишь спустя много месяцев он сумел признаться себе, что понял, что же там прыгало и кричало…
Два стража самообороны, спустив штаны, с двух сторон зажимали сестру Никоса, ее рваная ночная рубашка запуталась в их сапогах, а третий держал ее за горло, не давая орать, но не мог держать крепко, и девушка билась затылком о деревянный пол, и именно этот стук слышал Никос…
Она не могла кричать, но вместо нее кричал отец. Никос не узнал в этом визгливом крике привычного баритона, и только потом, когда уже все горело и он, задыхаясь, вывалился из шкафа, он увидел, что они сделали с отцом, и поверил…
Но даже тогда поверил не до конца. Он вдыхал дым, слезы градом катились из глаз, и с потолка капали огненные капли, похожие на его слезы. Стражи подожгли дом со всех сторон, в окнах полыхало пламя, но Никос и не стремился убегать. Задыхаясь, он обогнул перевернутый, изрубленный секретер, босые ноги тут же поранились об осколки стекла. В гостиной было разбито все.
Первой он нашел маму и не узнал ее, потому что ее лицо превратилось в черную кровавую корку. Мама сидела на полу и баюкала на коленях отрезанную голову дочери. Маме повезло, ее застрелили.
Никос упал на четвереньки, возле пола еще можно было дышать. Мозг хотел умереть рядом с матерью, но человеческая плоть рвалась к жизни. В соседней комнате он наткнулся на труп второй сестры. Стражи насиловали ее так увлеченно, что не услышали окриков своих же приятелей, которые подожгли дом. Поэтому когда отважные воины Единого бросили тело девушки, они вынуждены были прыгать через окно. Через это же окно сумел вывалиться наружу и Никос.
Дом полыхал, ветки ближайших яблонь обуглились. В центре города слышались стрельба, свистки и крики. Ополченцы Единого продолжали прочесывать жилые кварталы, выискивая и убивая своих исконных врагов. Никос упал неудачно, на каменную приступку, вдобавок вывихнул руку и порезался об осколки оконного стекла. Некоторое время он лежал на спине, слушая вопли и стоны, исходившие, казалось, из раскаленного фундамента. Потом он сообразил, что кричат не камни, а двое его младших братьев, запертых в подвале.
Он поднялся, но из окон навстречу ему рвалось пламя. Он попятился, но бежать было некуда – за воротами, на такой родной, такой теплой улочке, ждала смерть. Умереть от пули было не страшно, но, сделав шаг к воротам, он вдруг наткнулся на потерянную кем-то из стражей повязку. Никос зачем-то поднял ее с вытоптанной грядки, осмотрел и понюхал. Она пахла потом, табаком и немного краской. Витиеватые письмена, начертанные толстой кистью, призывали к убийству.
Это было, как вспышка. Никос внезапно понял, почему не следует умирать. Существовало единственное место, где он мог отсидеться и о котором не знали чужие. Он обогнул горящий дом, прикрываясь рубахой, нащупал горячую крышку люка, скрытую под высоким полом веранды, и скользнул вниз, в прохладную темноту.
Этот бункер начинал строить еще прадед, в те смешные времена, когда все готовились к ядерной войне. Потом всем стало ясно, что годы дикости и противостояния закончились, люди поумнели и подобрели, и войны не будет. Прадед бросил бомбоубежище незавершенным, над ним построили веранду и заглядывали туда лишь ради того, чтобы посмеяться над собой.
Никос упал в сырую темноту. Он хотел плакать, но вместо этого его вырвало. Потом он уснул, потом бредил и вскрикивал, потом, как собака, лакал дождевую воду, стекавшую по ржавому желобу. Три раза в щели заглянуло утро, но выстрелы в городе не смолкали. Никос держал возле носа чужую повязку с письменами.
Он знал, что сумеет найти их всех.

26
САЛЮТ ТЕМ, КТО НЕ ЗАБЫЛ О ЧЕСТИ!

Жребий брошен.
Юлий Цезарь

– Декурия, слушай команду. Гвоздь, Хобот – направляющие, затем по списку, дистанция – корпус, Рыба, Бауэр – замыкают. Идем очень медленно…
Шагатель Хобота оборудован манипуляторами саперного поиска, а Гвоздь теперь потащит на себе любимую автопушку. Со стороны кажется, что шагатель Гвоздя обрел здоровенную голову; Мокрик назначен в расчет вторым номером, подающим. Бот дальше не полетит, все покинут капсулу, кроме борт-механика. Свиная Нога один останется в машине.
– Волкарь, мы слишком оторвались…
– Свиная Нога, наводки сбиты, не давай нам сильно разбегаться, – я взглядом листаю прозрачные трехмерные карты. На запрос по каждому из шестнадцати условных секторов опознаватель сердито верещит. Это значит, что огромный организм города пришел в движение. Ничего особенного, привычное дело. Город Висельников, к примеру, меняет конфигурацию раз в сутки…
А ведь есть еще нижний город, куда совсем не хочется спускаться.
В нижний город спускались геологи, шахтеры и команды подрывников, когда закладывали опоры для обогатительного комбината. Ниже сорока футов от условной поверхности туземцы не ставят силки на распадников, не охотятся на крылатых жаб, даже не медитируют в своих любимых треугольных пирамидах. Треугольные пирамиды они любят больше всех прочих построек города, часто собираются там сотнями и сидят, раскачиваясь, прикрыв глаза и пуская слюни. Ученые головы из Бюро развития расставляют в треугольных пирамидах массу приборов, устраивают засады, а потом летают на Тесей и делают многочасовые доклады на симпозиумах.
Но за полгода никто не понял, что именно происходит в треугольных пирамидах и что вообще происходит в нижнем городе…
– У меня наводки тоже сбиты. Буду присматривать за вами.
– Не давай нам расходиться, слышишь?
В эфире на всех диапазонах нарастает шелестящий гул, он постепенно распадается на отдельные обрывистые вздохи и нечто похожее на шепот.
Это город.
Когда я услышал это первый раз, возле лежбища Шакалов, мне хотелось заорать или стать глухим. Все время кажется, что за тобой по следу кто-то идет. Или даже не идет, а ползет. Поэтому нашим спецам запрещено выходить в город группами меньше, чем по трое. Трое способны кое-как контролировать друг друга. Если одному что-то вдруг померещится, например, надежный мостик над бездной между двумя шпилями, кто-нибудь из двоих товарищей успеет его спасти.
Так уже случалось.
Хрип в наушниках, шорохи и неясные стоны, частые легкие шаги, словно по металлу, царапая коготками, пробегает семейство водяных крыс. Кишка улицы, не меньше сорока футов в сечении, вольготно разлеглась перед нами. Треугольные дыры то раскрываются, то захлопываются в сумраке, напоминая зевающие рты. Из трубы-улицы тянет гарью, карамельками и слышится далекий рыдающий смех. Так в истерике смеялась мамаша Бродяги Марша, когда ей доставили капсулу с личными вещами сына…
– Первая декурия, доложите обстановку.
Слава Юпитеру, вернулась связь!
– Я декурион Селен, докладываю…
В эту секунду ближние конструкции города отпрыгнули назад, зарябили, как пустынный мираж, растворились и осели. Я так и знал, нельзя было снижать скорость! Впрочем, это привычное явление. Ведь первый месяц по суше в кристаллическое образование, лишь для удобства названное «столицей Семнадцати островов», вообще никто не мог войти. Ни войти, ни въехать, только с воздуха скидывали десанты. Промахивались бесконечно, разгонялись и пролетали мимо, словно затянутые мощным гравитационным полем. Над городом любая техника глохнет. Нечего и думать, чтобы пробиться в столицу с воздуха.
Сносит в сторону.
Пробить защиту туземцев помог резонансный орган; эта штуковина так шарахает по мозгам, что несколько дней ни один аномал, попавший в строб, не способен творить глюки. Резонансные органы давят мозговую активность. После того как академии удалось их сделать достаточно маленькими, чтобы поставить на каждый бот, стало возможным легко ловить входы в города.
И удалось взять пробы из того материала, что образует подвижный, коварный и непрерывно растущий скелет улиц. Кристаллическая структура из трех видов совершенно разных подструктур, смесь живой органической паутины, гибкого пластика и железа. Железо оказалось без единой примеси; насколько я понимаю, наши металлурги на Тесее еще не нашли способ такой очистки…
– Я – центурион Медь. Первой декурии атаковать вход и закрепиться до подхода соседей!
Жерло ближайшей улицы все ближе. Орган на боте бесшумно надрывается, поглощая гигаватты энергии, чтобы удержать кусок планетарной плоти в пойманном состоянии. Глядя на дергающуюся улицу вблизи, ни за что не поверишь, что ее создали разумные существа. Она вроде утробы циклопического червя, вроде пустой надутой кишки, упавшей одним краем на избитые колючие камни. В сотне ярдов от вздыбленной кишки в обе стороны разбегаются отростки «помоложе», цвет их чуть менее насыщенный. Левый отросток, внутри которого без труда развернется танк, исчезает в приплюснутой сфере, удивительно похожей на декоративную тыкву. Сфера высотой с тридцатиэтажную жилую инсулу, в ее рябой оранжево-красной поверхности различимы десятки мелких отверстий. Как раз позади этой циклопической тыквы спрятался вход в комбинат. Труба, отпочковавшаяся от главной улицы вправо, извивается вокруг морщинистой башни, до ужаса похожей на оплывшую свечу. В диаметре она, пожалуй, шире грузового модуля, пупырчатые бока багрового «огарка» скрываются в тучах, причем башня не стоит на месте, а оседает…
Если мы успеем сейчас туда ворваться, пока орган на полной мощности, город нас назад не выплюнет.
– Декурия, за мной!
Город навис над нами колючими иглами, зыбкими сполохами, шепотами и стонами фантомов. Этим шепотам и стонам доверять нельзя, у них нет источников и нет завершения, лишь вечное эхо. Анализатор навязчивым писком сообщил, что состав воздуха не рекомендован для дыхания, легкие над городом агонизируют.
– Я первый, Селен, вызываю центуриона!
– Я центурион Медь, слушаю!
– Мы в сотне ярдов от входа, потерь нет, прошу разрешения на самостоятельные действия!
– Ждите остальных.
– Уйдет улица…
Термометр показывал, что становится все жарче, биоанализатор выдал две огненные полоски над прицельной шкалой, справа от полосок быстро поползли расшифрованные показания состава атмосферы.
Пока пористые легкие города справлялись, не пропускали орды гнуса, стаи болезнетворных клещей и шлейфы радиации, приплывающие неизвестно откуда. Легкие по-прежнему клубились над красными шпилями, над энергостанцией и дворцом местного падишаха, наспех возведенном из останков первого базового лагеря. Хотя, вероятно, правителя города Мясников называли вовсе не падишахом, а как-то иначе, но нам это уже неважно, поскольку от дворца остались руины. Кто-то смял дюймовую сталь, словно пустую сигарную коробку. Дворец – не наша цель, но смотрится кошмарно…
– Первая декурия, разрешаю самостоятельную атаку! – центурион произнес это с некоторым сомнением в голосе, но Медь у нас всегда излишне долго сомневается. Такой уж характер.
– Салют первым, салют тем, кто не забыл о чести… – затянул Карман, выстраиваясь рядом со мной в боевой клин.
И сразу же песню подхватил десяток глоток. Полевой марш легионеров, гимн преданности и отваги. Так уж повелось, и не нами заведено, что эту песню запевают всегда, когда смерть особенно близка и требуется крепкое плечо товарища. Когда впереди неизвестность и нельзя обернуться, не то что отступить хотя бы на шаг. Потому что сзади на твою смелую спину смотрит родина.
Я запел вместе со всеми.
– Салют первым, салют тем, кто не забыл о чести!.. – выкрикивали мы, и небо вздрагивало, пугаясь нашей мощи.

27
МАЛЬЧИК

Одна смерть – это трагедия, миллионы смертей – это статистика.
И. Сталин

Три дня наверху горело, лязгали гусеницы бронетранспортеров, сминая огороды и хилые постройки, стрекотали пулеметные очереди, полыхали хутора на склонах гор, спрятанные среди густых лесов. Потом стало тихо и в тишине завыли женщины. Никос вылез из бомбоубежища. Он научился ловко душить крыс, но крысиное мясо оказалось мерзким. Он выбрался и очутился в пустыне.
От родного дома уцелел лишь фундамент. Сада больше не существовало. Обугленный забор походил на почерневшие зубы курильщика. Над городом клубился дым и кружила бирема со звездной эмблемой конфедерации. Никос пошел туда, где раньше была кухня. Ноги вязли в пепле. Он не смог добраться до люка, поперек крышки упала массивная чердачная балка.
Маленькие братья задохнулись. Никос чувствовал их смерть сквозь камни фундамента. Еще он чувствовал живых людей. Люди выходили из домов и куда-то шли. Напуганные, обозленные, растерянные, плачущие.
Он толкнул калитку и побрел вслед за жидкой толпой. Его ноги двигались автоматически, он даже не ощущал, куда ступает. Некоторые оглядывались на его закопченное лицо, истлевшую рубаху и прибавляли шаг. Некоторые узнавали его и торопливо отходили в сторону.
– Страшила живой… – один раз услышал он.
В этой школе учились когда-то дети прихожан из храма Всеблагого мученика, а потом многие годы учились все подряд, даже дети остепенившихся, отставших от таборов романов. Но в последний год оказалось, что детям прихожан из храма Единого недостойно учиться вместе с безбожниками, и снова в школе остались только те, кто чтил угловые иконы…
Люди медленно и молча входили, пробирались мимо разбитых ворот, как будто их тянуло внутрь магнитом. Они не глядели друг другу в глаза, точно были голые.
В школе снарядом вырвало ворота и кусок кровли. Парты, спортивные снаряды, глобусы и прочий деревянный инвентарь тлел в куче посреди спортзала. Очевидно, совсем недавно тут полыхал веселый костер. Никос увидел спрессованные огнем корешки сотен нераспакованных учебников. К дальней стене были прибиты двое – старенький директор школы и женщина, преподававшая историю. Никосу только предстояло у нее учиться, он наслушался от сестер о ее придирчивости и захватывающе интересных уроках.
Никос встретился с директором глазами, и это показалось ему особенно страшным. Распятый старик еще был жив, он узнавал людей, и он оказался не каким-то чужестранцем, а напротив, прожил в городке почти шестьдесят лет, а Никос гонял мяч с его внуками, до того как все это началось…
Горожане окаменели, даже не предпринимая попыток приблизиться к несчастным, прибитым крюками к темной древесине. Никосу показалось в тот миг, что планета замерла, приостановила свой бег. Никак не могло случиться, чтобы после подобного все шло, как прежде. Но все действительно шло, как прежде, и в настороженной тишине, между всхлипами и стенаниями женщин, стало слышно, как стартует в Ласковицах очередная ракета.
Вскоре приземлилась голубая бирема с эмблемой миротворческой миссии Сената. Как всегда, они явились вовремя. Никос вернулся к дому, но дома было тихо. Мертвые лежали, присыпанные золой. Явились парни в бронежилетах и шлемах, в белых масках, с собаками. Многих маленьких детей они отправляли в интернат, кого-то увозили в столицу. На голубой биреме прилетела девушка-журналист, без спросу забралась в кухню и стала краситься перед зеркальцем. Она курила, держа руку на отлете, пока помощница укладывала ей волосы, оператор и осветители тоже курили и передавали друг другу бутылку с ромом. Никос глядел на них, не моргая, точно рассматривал инопланетян.
– Как я, нормально? – деловито осведомилась девушка у оператора, он показал ей большой палец. Тогда журналистка сделала тревожное лицо и с придыханием поведала миру о «новых бесчинствах распоясавшихся националистов…».
Никос повернулся и вышел через заднюю калитку. Он прошел по выжженному огороду, по стерне, и, не останавливаясь, начал подниматься в гору.
– Мальчик! – кричали внизу. – Мальчик, вернись!
– Я вам не мальчик, – шептал он, обдирая ладони и колени. – Я вам не мальчик. Я – Волкарь!

28
ОНО ЖДЕТ ТЕБЯ

Умение хорошо жить и хорошо умереть – это одна и та же наука.
Эпикур

Мы ворвались в город Мясников под стройный басовитый речитатив и грохот ходуль. Улица-кишка в последний момент извернулась, два шагателя покатились кубарем, но парни не растерялись, выровняли машины. Бот нырнул за нами, занял позицию и теперь мощными прожекторами подсвечивал дорогу. Жаль, что Свиная Нога не сможет прикрывать нас до самого комбината. Еще одно подлое свойство города. Летать в его черте могут исключительно живые существа. Ящеров и птиц воздух держит, а техника проваливается.
Бот будет ждать нас в устье первой же улицы.
Город изнутри – это совершенно не то же самое, что город снаружи. Он может быть больше раза в два, как город Шакалов, и может быть больше раз в восемь, как город Висельников. Город Мясников внутри развернулся двадцатикратно. Карты сегментов заложены в память моего процессора, нас готовили к атаке, но действительность все равно поразила. Изнутри столица Семнадцати островов показалась мне бескрайней. Изогнутые шпили, лежащие на боку арки и спокойно дрейфующие шары тянулись до горизонта, среди них, змеиными изгибами, раскручивались кишки закрытых улиц и неторопливо, с ужасающей непреклонностью, росли косые пирамиды. Росли, но не падали. Где-то далеко, за бурой тыквообразной сферой, возвышались купола обогатительного комбината.
Комбинат был от нас гораздо дальше, чем раньше.
– Волкарь, моя карта врет! – зашумел Гвоздь. – Старый поворот пропал. Здесь не должно быть поворота вниз и этих башен!
И прежняя улица-кишка, судя по карте, выводившая прямо к воротам комбината, исчезла. Изнутри, на неровной поверхности трубы, еще видна надпись, сделанная кем-то из краскораспылителя. Здесь должен быть поворот, но его нет. Вместо боковой трубы – несколько разрушенных туземных домишек, словно скорлупки, раздавленные сапогом.
– Хобот, проверь!
Хобот выпустил саперные манипуляторы, он я Гвоздь зашагали первыми, на острие опасности. Мы компактно двинулись следом, внутри полутемной улицы, огоньки прицелов заметались по шершавым стенам.
Почти сразу мы наткнулись на трупы. Три или четыре тощих туземца погибли от ударов тазера; тела были так сильно обуглены, что я даже не стал их осматривать. Пушка над головой Гвоздя сипло постанывала, дюжина стволов вертелась, готовясь прикрыть всех нас панцирем из потоков огня. Впереди, по стенам трубы, стали видны прилепившиеся хибарки туземцев, так похожие издалека на гнезда ласточек. Некоторые висели над головой, на потолке, входными лазами вниз.
Привычные шутки города. Гравитация становилась нестабильной, на левом информационном дисплее моего скафандра возникла голубая полоска и цифры. Ноль-девяносто два собственного веса, ноль-восемьдесят девять, ноль-восемьдесят семь…
– Волкарь, впереди вас – смещение гравитационной оси, – забубнил из бота Свиная Нога. – Скоро пойдете по потолку, как мухи.
Слава Юпитеру, хоть местная связь не отключилась!
– Мы уже заметили, спасибо.
– Это ненадолго, – снова забормотал бортмеханик. – Ярдов через сто ожидайте невесомости и смены конфигурации. Ваша улица, похоже, собралась родить переулок…
– Как нам пробраться к главному входу в комбинат? Ты видишь его?
– Запустил два зонда, слежу за вами сверху… – Свиная Нога откашлялся. – Вы уже близко, выбрали верный проход. Еще раз направо после развилки и окажетесь на… гм… на площади.
Я следил, как Хобот один за другим вскрывает манипулятором круглые домики горожан, как они осыпаются и коричневая пыль бесится в лучах наших прожекторов. Дно улицы-трубы на фут глубины было завалено мусором, костями, тряпками, кусками обгорелой рогожи, кукурузными початками, стоптанными деревянными сандалиями.
Я попытался вызвать центуриона, но не услышал ничего, кроме шепотов и далекого гнусного смеха. Так смеяться мог бы нашкодивший гном из сказки. Влажный ветер свистел в треугольных дырах, свежие глянцевые стены цвета бордо отражали наши изогнутые силуэты. Затем улица-труба вздрогнула, и мы вздрогнули вместе с ней.
Где-то впереди родился новый переулок. Какое-то время он будет слепо тыкаться из стороны в сторону, сотрясая целый сегмент города, затем неведомым образом выберет себе направление и цель, например, слиться с какой-то полой пирамидой или уткнуться в перевернутую неровную полусферу…
Шагавший крайним справа Карман показал мне через свой визор несколько фиолетовых трупиков. Очевидно, горожане погибли, не просто не сопротивляясь, но даже не заметив нападавших. Я запомнил девочку в шерстяном плаще, она сидела на лавке, внутри своей глиняной мазанки, обняв прялку или что-то вроде. Из-за гравитационных возмущений казалось, что девочка прядет прямо у нас над головами, но, чем ближе мы подбирались, тем сильнее нам самим пришлось забирать влево, по стене улицы, ставшей полом…
У девчонки с прялкой и ее родственников были вскрыты черепа. И основательно вылизаны внутри, досуха вылизаны.
Мои парни притихли. Почти все они сталкивались со смертью. Но смерть обычно внятна и предсказуема.
– Тысяча дьяволов, что здесь происходит?..
– Волкарь, это глюк? Прочисти нам мозги органом.
– Господин декурион, вы сталкивались с таким?
Мертвые дикари – это еще не повод поднимать панику, подумал я. Они могли передраться между собой, перед тем как затеять бунт. Могли подвергнуться нападению лесняков или просто заболели какой-то неизвестной нам болезнью. Фиолетовые уродцы – они все на одно лицо, и даже если их население сократится вдвое или вдвое вырастет, мы этого не заметим. Что интересного в убогой второсортной расе, неспособной даже выстроить уборную?
Гораздо важнее понять, что стало с персоналом комбината.
– Волкарь, за вами что-то движется. Точнее – над вами, по внешней стороне кишки… Разреши, я поднимусь повыше, взгляну?
– Нет. Взлет не разрешаю, в любой момент двигатели могут отказать. У тебя есть связь с центурионом?
– Связи нет. Будто смеется кто-то, на всех диапазонах… Волкарь, оно неживое, мозговой активности – ноль. Движется за вами, очень быстро.
– Я понял.
– Стрелять на поражение! – отчеканил я. – Что бы там ни было!
Но парни не успели вылезти наверх. Оно само спустилось к нам.
У ближайшей развилки стояла маленькая старушка. Белокожая, в аккуратном длинном платье, такие надевают только пожилые дамы, да и то редко, на семейных торжествах. И она ни капли не походила на дикарей. У фиолетовых дикарей плоские лица, маленькие головы и ноздреватые отвисшие носы, похожие на перезрелые баклажаны. Кроме того, они носят исключительно грубые шерстяные накидки.
Насколько мне помнилось, сотрудникам Первой обогатительной разрешили завезти семьи месяц назад, после того как устойчиво заработали легкие и была налажена поставка чистой воды. Вполне вероятно, бабуся сумела спрятаться во время бунта, а сейчас вот вылезла и бродила здесь, потерянная и напуганная… без скафандра. На ней, помимо светлого длинного платья, был голубой передничек и лакированные туфли. Седые волосы заплетены в две ровные косички, на темечке волосы разделял ровный пробор. Что-то мне напомнили эти косички, эти светленькие хмурые бровки, эти морщинки вокруг курносого носика и голубой передничек.
А еще у бабушки был зашит рот.
Толстыми черными нитками.

29
ВОЛКАРЬ

Каждый человек может быть самим собою, только пока он одинок.
А. Шопенгауэр

Никос долго бродил один.
Его сердце стало подобно опустевшей голубятне. Иногда могло показаться, что, как на голубятне, хлопают в сумраке крылья, но это был всего лишь вихрь воспоминаний, катавший засохшие перья по настилам рассохшихся надежд. Вероятно, он провел один в горах зиму, но позже не мог точно вспомнить, как и что он делал. Он ночевал на охотничьих заимках, всякий раз просыпаясь заранее, до того момента, как к его временному пристанищу приближались люди. Он научился спать на ветках и в дуплах деревьев, засыпав себя листьями. Трижды он спускался в села и воровал с плетней одежду. А когда он понял, что может это делать незаметно и без труда издалека успокаивать собак, он стал спокойно брать себе еду. Доил коз, уносил птицу, сыр и рыбу из коптилен. До того как он открыл в себе способность предвидеть события на несколько минут вперед, ему приходилось туго. Случались недели, когда он питался замерзшей ягодой и уснувшими под снегом грызунами.
Может быть, все происходило несколько иначе, но встреченным в горах людям Никос все рассказал именно так.
В горах парень встретил тех, кому было наплевать на солдат в синем и солдат в красном, наплевать на бога и на далекий Сенат. Партизаны, подобравшие мальчика на тропе, дали ему на вид двенадцать лет, но когда заглянули ему в глаза, отшатнулись, ибо оттуда щурилась мертвая вечность…
– Но ведь есть же у тебя настоящее имя? – допытывались бородатые дядьки, вооруженные трофейными тазерами и боксерами.
– Зовите меня Волкарь, – упрямо твердил он.
– Знаешь ли ты, кого звали Волкарь-страшила? – расхохотался главарь партизан. – Это был человек, проклятый родными.
– Мне наплевать, – ответил парень. – У меня больше нет родных.
– Что с ними случилось?
Он рассказал. Спокойно, со всеми подробностями.
– Возможно, у тебя остались живые двоюродные братья? Если их увезли в интернат, ты мог бы…
– Если вы меня прогоните, я буду драться один, – перебил Волкарь. – Продайте мне оружие. У меня есть деньги.
– У нас нет лишнего оружия.
– У вас есть. Прячете под елью, на обрыве. Там кто-то из вас закопал.
Партизаны переглянулись, а главный крякнул и признался, что он действительно приберег для общей пользы сколько-то стволов.
– Кто тебе рассказал?
– Никто.
– Он не врет, – кивнул атаман. – И подглядеть он не мог.. Но зачем тебе оружие? В кого ты будешь стрелять?
– Без оружия мне трудно убивать.
Когда он так ответил, бородатым мужчинам показалось, что в воздухе снова запахло зимой.
– А кого ты намерен убить? – осторожно осведомился главарь.
– Я буду с вами говорить, если вы перестанете прятать нож в рукаве, – холодно ответил мальчик. – А вашему человеку по имени Витек скажите, чтобы он перестал прятаться в канаве и чтобы не целился в меня. Он все равно не попадет, и я его вижу.
– Мне кажется, ты знал, что мы пойдем этой тропой, – заметил атаман и спрятал свой нож в сапог. А про себя он подумал, что сказки про Волкаря-страшилу вполне могут оказаться совсем и не сказками. Он приказал Витеку вылезти из канавы и объявил всем, что новый член банды будет ночевать с ними, в тайной землянке.
– Отчего же ты не выкопал оружие, раз знал, где оно лежит? – спросил атаман после сытного ужина.
– Мне не справиться одному с тяжелым боксером и тазером, – рассудительно заметил мальчик. – Я хотел найти тех, кто согласится воевать вместе со мной.
– Черт побери, но война закончилась! – воскликнул главарь разбойников. – Нет никакого смысла убивать офицеров или новых чиновников, их слишком много. Ты знаешь, мы тут смотрим телевизор и слушаем новости… Я скажу тебе так. Славия проиграла эту войну давно, еще до начала резни. Мы понадеялись на нашего Большого северного друга, который несколько раз выручал нас, еще в прошлом веке. Большой северный друг был прекрасно осведомлен, что дети Единого затевают бучу, но на сей раз он не пришел на помощь. Это все политика, малыш. Кое-кому было выгодно разорвать союз шести крайщин, вот они и поссорили людей…
– Это правда, что нашего президента посадили в тюрьму? – спросил Никос.
– Откуда тебе это известно? – удивился атаман. – Это правда. Его будут судить за то, что он послал солдат на усмирение бунта, и те расстреляли мирных граждан.
– Мне сказал о президенте человек, которого я убил, – просто ответил Никос. – Это был один из тех, кто замучил мою сестру.
– Но как… как же ты его нашел?
– Очень просто. У меня был его платок, которым он завязывал лицо. Он уехал далеко, но я шел за ним по горам. Потом я долго ждал, когда он поедет один. Мы познакомились. Я убил его ножом, когда он нагнулся к источнику за водой. Там все набирают воду.
Разбойники не проронили ни слова. Они не привыкли убивать людей по идейным соображениям.
– А остальные? – не выдержал кто-то. – Ведь их же было много, а платок у тебя один.
– Это уже неважно, – Волкарь впервые улыбнулся. Улыбка у него получилась такая же мертвая, как и взгляд. – Теперь я найду их везде.
– Боюсь, нам с тобой не по пути, – поежился атаман и принялся подкладывать дрова в очаг. – Но я могу свести тебя с теми, кого ты ищешь. Это настоящие партизаны, все в красных повязках, среди них даже есть священники. Они не прячутся в лесу, насколько мне известно, они собираются для выполнения акций и снова скрываются по домам. Эти безумцы ходят по краю, от них отвернулись все. Если ты пойдешь к ним, тебя прикончат не синие тюрбаны, а миротворцы. Кто-то захотел сильно щелкнуть по носу Большого северного друга, это политика, малыш. Сейчас, малыш, не то время, чтобы умирать за чужие знамена…
– Дайте мне оружие, – сказал Волкарь. – Для смерти у меня всегда найдется время.

30
СТАРУШКА С ЗАШИТЫМ РТОМ

Лучше сразу умереть, чем жить ожиданием смерти.
Цезарь

– Дьявол, что это?
– Рыба, Мокрик, прикрывать тылы! – приказал я, до упора приблизив изображение старухи.
Гвоздь выдвинулся вперед, балансируя на грани выстрела. Все были напряжены, но строй не сломался, каждый держал под контролем внешний сектор, отведенный ему по правилам «черепахи», боевого компактного построения. Это я к тому, что парни четко действовали по уставу, и ничьей вины в том, что произошло в следующую минуту в улице-трубе, я усмотреть не могу.
Мы просто не были готовы к такому.
– Волкарь, это не женщина!
– Господин декурион, это глюк?
– Эти гады ее пытали?
Я приказал всем заткнуться.
– Гвоздь, без команды не стрелять!
– Понял, не стрелять.
В уши лезли далекие шепоты и тоненький плач.
Я ее где-то встречал, хрупкую седую старушку в передничке. Но почему-то мне совсем не хотелось вспоминать, где же мы могли встретиться. На долю секунды возникло сумасбродное предположение, что старушку я оставил в периоде законсервированной памяти, но я тут же отмел подобную глупость. Это просто нереально; медики в академии надежно запирают ненужные воспоминания на три уровня замков…
Ее сморщенные губки посинели и разбухли. Из отверстий, там, где грубая нить прошла сквозь кожу, сочилась кровь. Бабусе проткнули сухие щечки шилом не меньше дюжины раз, ее ручки дрожали, из подслеповатых глаз градом катились слезы.
Но плакала в эфире не она. Кроме того, плач опять сменился едкими смешками. Сквозь разноголосый смех, мне казалось, прорывались далекие команды центуриона. Проклятый город!
– Волкарь, что там у вас? Не вижу! – разнылся Свиная Нога.
– Пока все в порядке… – Мы медленно продвигались к развилке, а сила тяжести все уменьшалась.
В наушниках хихикали гномы.
– Эй, слышали? Вроде бы на площади села вторая декурия!..
Я тоже слышал. Низкий гул тормозных пульсаторов. Стало быть, как минимум, еще один бот прорвался в город неподалеку от нас.
– Волкарь, впереди развилка. Снаружи по вашей улице еще что-то движется… похоже на ребенка. Нет, не ребенок, это пожилая дама в старинном платье. Похожа на театральную актрису. Она несет… не вижу! Волкарь, ты слышишь? Там бабка, без средств защиты, она только что нырнула в один из люков в кишку позади вас!
– Мокрик, если позади увидишь хоть что-то огонь на поражение! – командую я.
– Понял, исполняю!
До старухи, поджидающей нас на развилке, осталось не больше пятнадцати ярдов.
– Волкарь, она плачет…
– Смотрите, эти подонки зашили ей рот…
– У нее весь передник в крови!
Это был явный глюк, но я не мог поверить. Слишком высока опасность застрелить кого-то из белых поселенцев. Цена такой ошибки – лишение премии, а могут и разжаловать.
– Хобот, дай импульс, на малой мощности.
В наушниках раздалось дребезжание, словно кто-то выронил на каменный пол груду ржавых пружин. Вдали по бетонным плитам площади загремели ходули шагателей, затем донесся звук, который ни с чем не спутаешь – стенание стволов малой автопушки; вторая декурия вступила в бой. Хотел бы я знать – с кем?
Бабушка с зашитым ртом не исчезла, даже после второго импульса органа.
– Волкарь, это не глюк. Плотность материи – один-ноль-два.
…Что означает, примерно равна плотности человеческого тела. И все же, чуть больше. Одна целая, две сотых. Впрочем, в трубе с каждой секундой нарастают гравитационные возмущения, еще немного – и пойдем по потолку.
– Волкарь, местным инженерам позволено завозить сюда стариков?
– Вроде бы – да, им разрешили…
Бабушка в старинном наряде попятилась. Мелкими шажками она начала отступать в темный боковой проход. Там из широкой улицы-трубы вырастала более узкая, на шагателях мы бы туда не пропихнулись. Туфелька бабушки наступила на торчащую из груды мусора голую ногу туземца.
– Эй, мадам, не бойтесь нас! Мы из Отборной центурии разведки…
– Волкарь, мы ей кажемся великанами. Она нас боятся.
– Точно… – Я представил себя глазами пожилой мирной женщины. Огромные длинноногие уроды, с гибкими клешнями вместо рук, и человеческие фигуры в седлах, наполовину скрытые броневыми щитками.
– Господин декурион, разрешите проверить?
– Хобот, не ты. Пойдет… Пойдет Рыба. Хобот, прикроешь.
Рыба выступил вперед, но не успел спуститься с седла шагателя. Никто из нас не успел ничего сделать. Бабушка подпрыгнула, не напрягаясь, на высоту в два своих роста. Под платьицем у нее обнаружился сложенный кольцами узкий черный хвост, похожий на бич, которым пользуются здешние крестьяне, подгоняя на полях быков. Бич развернулся, как живой, словно молния промелькнула.
Ничьей вины тут нет. Наши аномальные способности не помогли.
Рыба спрыгнул, оторвал оба тяжелых ботинка от стремян, и на мгновение стало заметно, как сильно исказилось гравитационное поле. Мой клибанарий готовился встать туда, где шершавая, вся в наростах и вмятинах, стена достигла наклона в тридцать градусов.
Черный бич разрезал его пополам вместе со скафандром и частью шагателя. Разрезал, не замедляясь, точно прошел сквозь туман или сквозь растопленное масло.
– Бауэр, сзади!!
– Ах ты гадина! Тут еще две, бегут по потолку!
Раздался грохот картечниц у меня за спиной, это открыли огонь Карман и Бауэр. В трубе-улице мигом образовались сотни отверстий, открылись прекрасные виды на задымленные небеса, на косой дождь и на горящую крышу энергостанции.
– Вон она! Слева!
Рыба неторопливо развалился на две части. Его ботинки еще некоторое время скребли бурую грязь на дне трубы. На несколько секунд я впал в ступор. Рыба погиб только по моей вине. Я поверил, что это не глюк, я пренебрег безопасностью…
– Дави ее! Ах, гадина!
Гвоздь ударил из пушки. Похоже, мы попали в старуху одновременно, ее в один миг разметало мелкими ошметками. Краем глаза я заметил на правом мониторе яркие сполохи, зажглись данные о первых потерях и технических неисправностях.
Еще одна тварь с зашитым ртом, в таком же окровавленном переднике, хвостом отсекла ходули Карману, и он завалился на бок, стреляя и изощряясь в самой грязной ругани. Оставшаяся без корпуса ходуля нелепо покачивалась, потеряв корпус, похожая на огромную отрубленную куриную ногу; из псевдомышц толчками выплескивалась голубая технологическая плазма.
– Мокрик, забери к себе Кармана!
Карман орал, его придавило к земле корпусом упавшего шагателя. Мокрик растерялся, пока он хлопал глазами, голубенький фартучек уже оказался прямо перед ним, а из-под фартучка с убийственной медлительностью раскручивался черный крысиный хвост.
Ее разнес на куски Бауэр. Он стрелял и смеялся. Даже после того, как крошечного глюка не стало, упругие звенящие петли еще некоторое время бесновались в воздухе, затем бич, или хвост, упал в мусорную реку на дне трубы и растворился на глазах. Мокрик стал белый, как кусок мела. Я нарочно приблизил в визоре его трусливую рожу, чтобы не пропустить момент, когда вколоть ему транк. Пока он, кажется, справлялся без химии.
– Волкарь, что там у вас?! – надрывался Свиная Нога.
Внутренним чутьем я вычислил направление следующей атаки. Очередной глюк мог запрыгнуть в улицу-трубу из десятков треугольных дыр, но запрыгнула она именно там, где я ее ждал. И как раз в этот миг гравитационная воронка накрыла нас окончательно.
Бабушка в черных туфельках, с нелепыми косичками, бежала по потолку, вверх ногами, как муха, а прикрывавшие меня Гвоздь и Хобот не успевали задрать головы вместе с прицельными планками, я их опередил…
– Еще одна! Справа еще одна!
Эту не удалось подстрелить сразу. Было немного жутко наблюдать, как половина бабушки встает, опираясь раздробленной рукой на собственные внутренности, оскальзывается на чем-то зеленом, желеобразном, совсем не похожем на человеческие кишки, и упорно раскручивает торчащий из-под коротенького передничка хвост…
– Дьявол, да убейте же ее!
Деревянный ударил прямой наводкой из палинтона. Три мины разорвали улицу-трубу пополам. Выяснилось, что мы висим в сотне футов над землей, точнее – над переплетением других труб-улиц, и по ближайшей, наклонной, с пугающей молчаливой настойчивостью к нам семенят еще несколько старушечьих фигурок.
– Гвоздь, огонь веером! Все отходим вниз, к площади!
Первый стрелок Хлор обожает свою пушку, стрельба ему доставляет истинное наслаждение. Он тут же выскочил на край опасно подрагивающей трубы и шарахнул по настырным глюкам. Шарахнул так, что обе наклонные трубы, повисшие чуть ниже, рассыпались на куски.
Еще ниже на две неровные части развалился морщинистый конус, в котором соединялась целая гроздь узких улочек. Орудие проделало колоссальную брешь в теле города, отовсюду доносился скрип и стон его рвущихся нервов и сухожилий. Зашатались даже далекие шпили. Противоположный край нашей трубы, оторванный взрывом, удалялся, раскачиваясь, словно втягивался в материнское тело общей городской сети. Из него сыпались куски неказистой мебели, ошметки туземной одежды, их бестолковый домашний скарб. Улица искала, куда присоединиться. Так всегда случается, когда случайно рвется кишка, они быстро усыхают, а затем дают новые побеги в новом месте.
– Эй, парни, вытащите меня, я застрял!
– Эта гадина убила Рыбу!
Теперь я заметил, что Гвоздя тоже задело. Задело не только корпус его машины, но пробило бронированный щиток и полоснуло по руке. Индикатор транка на процессоре Гвоздя показывал бешеный расход. Он накачивал себя обезболивающим, чтобы продолжать стрельбу и не выпасть раньше времени в осадок.
– Гвоздь, как ты?
– Все в норме, снял еще троих!
– Вот она, тварь! Ползет снизу, по отвесу!
Он жахнул из всех стволов, слишком сильно, забыв, что вектор гравитации сместился. Шипованные копыта его шагателя оторвались от бородавчатого пола улицы, отдачей машину швырнуло назад, прямо на нас. Вместе с Гвоздем едва не свалились Деревянный и Мамонт, они вопили и матерились, а в рваное отверстие трубы вползал лиловый туман и красная пыль от соседних разрушенных улиц.
Последняя старушка упала рядом. Она умирала совсем не так, как человек. Это походило больше на отчаянные рывки пробитого парового двигателя. Кукла, созданная чужим разумом, приподнималась на бледных ножках, ее смертельно опасный хвост вздрагивал, распрямлялся над мусорными кучами, щелкал легонько и снова опадал. Старуха пристально изучала нас серыми глазами, полными слез, но слезы не капали и не стекали по ее сморщенным нежным щечкам. Потом она упала лицом вниз; в ее узкой спинке, затянутой в корсет, зияла рваная дымящаяся дыра. Кроме того, миной ей оторвало половину затылка. На срез внутренности ее черепа походили на зеленоватое желе, каким кормят в карантине на дрейфующей базе.
Глюк полежал немножко и снова начал вставать. Черный хвост торчал из того места, где у человека копчик. Я непроизвольно поставил визор на запись и позже четыре раза прокрутил этот момент, до того, как Хобот саданул в нее в упор из огнемета.
Платье сгорело, хвост у бабушки болтался, а больше ничего не было. Как у пластмассового пупса, одни наметки между ног. Она вставала, дергаясь, нелепо выворачивая суставы, встряхивала остатком головы и снова пыталась достать нас черным бичом, торчащим из обугленной задницы.
– Волкарь, ведь это не глюк, да?
– Командир, может, это разновидность лесняков?
Что я мог им сказать? Я смотрел на мертвого Рыбу. Я ему внезапно позавидовал. Он умер сразу, легко и быстро.
– Хобот, сожги эту дрянь.
– Исполнено, командир!
Вектор гравитации снова резко сместился. Чтобы удержаться в вертикальном положении, я выпустил оба манипулятора и ухватился за края ближайших окошек; вес машины составлял уже не больше половины от расчетного, и гравитационная составляющая продолжала уменьшаться.
Наши академики, пока сами не высадились в городе Шакалов, не могли понять, как же балансируют на верхушках перевернутые башни, спирали и трапеции, как переплетения улиц ползут вверх, множатся и не осыпаются под собственной тяжестью. А все объяснялось просто, хотя никто не может объяснить причин явления. В городской черте нестабильно поле тяготения и отсутствует постоянный вектор гравитации. Встречаются воронки, где объекты с массой покоя в сотню тысяч фунтов не весят ничего. Позже ученые выработали даже маршруты безопасных передвижений для сотрудников миссий, чтобы не провалиться ненароком в локальную «черную дыру» или не зависнуть на сутки в невесомости…
В который раз я спрашиваю богов, кто же выстроил все это плачущее королевство?

31
СМЕРТЬ ВОЙНЕ

Только победители решают, в чем состояли военные преступления.
Г. Уиллс

Спустя три месяца в столице крайщины подле храма Единого впервые появилась эта парочка. Согбенный старик, с медалью медицинской академии, и юная беременная женщина с ним под руку. Оба выглядели, как безнадежные бедняки, но милостыню не просили. Гордо отстояли утреннюю молитву позади толпы, первые выбрались на крыльцо и скромно приткнулись позади шеренги попрошаек. Из храма валил простой народ, затем показались высокие чины, и, наконец, поплыли синие мундиры со своими домочадцами. Начальник гарнизона вышел одним из последних, раскланиваясь с духовенством, пожимая ручку молодой румяной жене…
Скрюченный старик дважды опустошил разрядник тазера в затылок офицера, и так же проворно отступил назад, в густую толпу нищих. Спустя три секунды, укрытая платком молодая жена завыла над телом мужа, служивые кинулись в народ, разбрасывая нищих, но странной парочки и след простыл.
В народе зашептались о том, что миротворцы так и не сумели остановить партизанскую войну. В соседней же Притынщине, где за разделительными шеренгами миротворцев жили в лагерях десятки тысяч беженцев, подобные новости встретили с ликованием. В лагерях перед палатками собирались толпами мужчины в красных повязках и до хрипоты спорили, удастся ли жандармам поймать мстителей…
Не прошло и недели, как беременную девушку видели на вокзале, за минуту до того, как взлетел на воздух международный пневматик с военной делегацией. Во время воскресной службы в Седьмицах старик в белом потертом кителе браво отдал честь полковнику и тут же застрелил его из шрапнельного боксера, запрещенного оружия, признанного негуманным еще полстолетия назад. Вместе с господином полковником погибли две его дочери и адъютант.
Армейское руководство и жандармерия приняли все меры, но неуловимый старик сбежал. Поминки по случаю смерти господина полковника проходили в тех же Седьмицах, господа офицеры сняли синие кители, дружно спели гимн и скупо говорили о том, как много значил он для своего отечества. Когда понесли гроб, навстречу процессии попалась девочка с коляской, а рядом приволакивал ногу невзрачный паренек с бельмом на левом глазу. Впрочем, кто-то из уцелевших военных якобы заглянул деревенщине в правый глаз и позже божился, что увидел там мертвую вечность…
Он снова использовал шрапнельный боксер, причем сразу два, усиленной конфигурации. Разметало и превратило в кашу не меньше шестнадцати человек.
В лагерях беженцев, по ту сторону границы, началось брожение, способное в любой момент перерасти в бунт. Сенат стянул сюда дополнительные силы, вместо сорока ауреев в месяц на члена семьи стали выдавать по пятьдесят, дополнительно роздали муку и воду. А еще подарили людям телевизоры, чтобы те не отвлекались на глупости, а смотрели лучше репортажи о том, как международный суд справедливости решает судьбу гнусного президента, заварившего всю эту кашу…
Полиция накрыла подпольную организацию, и об этом разом закричали в газетах. Главарь преступников на допросе рассказывал нелепые басни, будто бы к нему весной на конспиративную квартиру явился подросток, почти ребенок, и предложил свои услуги в борьбе за освобождение крайщины от слуг Единого, за восстановление прежних храмов и возврат сотен тысяч беженцев. На что главарь подпольной ячейки только рассмеялся и сказал, что детям воевать рано и что его группа вовсе не ставит целью государственный переворот, а всего лишь помаленьку промышляет воровством…
Чего не придумаешь под угрозой смертной казни?
В Катовицах, в доме уважаемого владельца трех магазинов, за три ночи кто-то вырезал всю скотину. Не пожалели даже собаку и новорожденных ягнят. На четвертую ночь подожгли склад с тканями. Взбешенный хозяин нанял охрану, а во главе поставил двоих своих сыновей. Обоим сыновьям ночью, во время патрулирования складов, отстрелили половые органы. Оба умерли от потери крови, поскольку их верные охранники разбежались.
В Бавлицах прямо на свадьбе застрелили жениха. И снова никого не нашли. Родители несчастного убивались, не представляя, кому мог причинить зло их тихий отпрыск, но после кто-то подсказал отцу, мол, в народе ходят дурные слухи… об участии твоего старшего в погромах.
И поползло, с одной лесной вершины на другую, из долины в долину побежала мрачная слава Волкаря-страшилы…
Потом полгода было тихо, и седой генерал в прекрасно сидящей синей форме был счастлив доложить Сенату о новой мирной эпохе. Почти всех партизан выкурили уже из горных схронов, на них охотились автоматы, наводимые по запаху, а чутье у них было в триста раз лучше, чем у собаки.
Счастливая крайщина благодарила мудрый Сенат за новую справедливую власть.
На осенние праздники в Седьмицы прилетела сенатская комиссия. Изучали, как идет процесс сближения враждовавших наций. Восторгались процессом. Славия снова запестрела плакатами, на которых пышные румяные девушки предлагали домашние вина и ночлег в уютных гостиницах. Мирная комиссия Сената рассылала грузовики с гуманитарной мукой и армейскими консервами, а телевидение без устали показывало счастливые улыбки соседей возле опрокинутого пограничного столба. Соседи улыбались и неистово трясли друг другу руки, за их спинами хмуро молчали жены и дети. Бульдозеры заровняли пепелища, вдоль улочек навтыкали привозных тополей, спешно залепили дыры в асфальте и приказали не высовываться калекам.
Дети звонко читали стихи. Начальство хлопало и целовало детей в разные части тела. Затем великолепно сыграл местный струнный ансамбль, правда, все до единого музыканты были спецрейсом привезены из Ласковиц. Затем гостей усадили за длинными столами, разнесли запеченных голубей, козлятину с сыром, и даже подали вино нового урожая.
Генерал в прекрасно сидящей синей форме поднялся, чтобы произнести тост. Руку с блестящим кубком он держал красиво и твердо, так, чтобы у телезрителей не возникало сомнений и опасений.
– Мы строим новую школу, – объявил генерал. – Мы не против, чтобы жители деревень возвращались в родные места. Независимо от вероисповедания. Мы всех призываем вернуться. Мы уверены. Мы заверяем. Смерть войне. Мы обещаем. Война больше не вернется. Смерть террористам. Смерть тем, кто против мира. У вас будет новая Славия. Маленькая сияющая жемчужина на теле континента.
– Это он расстреливал учителей и священников? – шепотом спросил один иностранный журналист другого, пожилого коллегу, который, по слухам, побывал в крайщине во время религиозных и национальных чисток.
Пожилой коллега на секунду оторвался от объектива, коротко кивнул, но ответить не успел. Что-то звонко грохнуло, и от выступающего генерала осталась только нижняя часть. Из брюк торчал обрубок туловища с куском позвоночника и повисшей портупеей.
Рука с крепко зажатым в кулаке блестящим кубком звучно шмякнулась на скатерть. Вино и кровь фонтаном брызнули в лица губернатора, префекта, шефа жандармов и светских ухоженных дам.
Некоторые дамы упали в обморок, прямо в кресла. Офицеры выхватили оружие. Операторы лихорадочно снимали, пока им не запретили.
Пожилой журналист выплюнул жвачку, вставил в побелевшие губы сигарету и повернулся к своему молодому приятелю.
– Это высокоточный палинтон. Мину наверняка навели по букету цветов. Там спрятали передатчик.
– Ты так говоришь, будто знаешь, кто это сделал? – Молодой журналист, втянув голову в плечи, боязливо оглядывал туманные горные склоны.
Пожилой коллега мечтательно улыбнулся.
– Говорят, что он аномал. Поэтому его не могут взять. Его зовут Волкарь.

32
ЖАЛЕТЬ ТУТ НЕКОГО

Звери, живя вместе с людьми, становятся ручными, а люди, общаясь друг с другом, становятся дикими.
Гераклит

– Декурия, за мной, держать строй!
Мы рысью выбежали из улицы-трубы через один из новорожденных переулков и угодили внутрь колоссальной тыквы, изнутри похожей на купол собоpa. Здесь, внутри, плавали десятки фиолетовых трупов. Настоящее побоище.
Сверху стекала и капала вода, хотя «верх», строго говоря, отсутствовал. Гравитационное напряжение плавно распределялось по вогнутым стенам огромного сплюснутого шара, позволяя легко шагать в любом направлении.
– Что там сзади? Есть еще глюки?
– Командир, сзади чисто, ни одной хвостатой сволочи.
– Храни нас Гера! Славно тут побесились…
– Декурия, рассредоточиться в режиме прочесывания! Докладывать о любой находке!
Я слышал нервное дыхание моих бойцов; парни разошлись веером, лучи прицелов метались по неровным стенам. На потолке могло прятаться что угодно. Примерно по центру сферы, на недосягаемой высоте, кружились фиолетовые мертвецы. Очевидно, именно там сходились вектора гравитационных полей. Ходули шагателей грохотали по спекшейся багровой корке, похожей на вулканическую лаву. На вогнутых стенах пустого шара прилепились сотни брошенных домишек, но живые туземцы отсутствовали.
На выщербленном пологом полу, конусом спускавшимся к центру грандиозной тыквы, мы насчитали пятнадцать дохлых лесняков двух пород, зеленых и серых, а также около сорока местных малявок и пятерых убитых поселенцев. Пожилой мужчина в рабочем комбинезоне транспортной службы, две женщины с медицинскими шевронами на рукавах и двое патрульных из числа офицеров, охранявших научный центр. Всех их буквально разорвали на части, а на головах, кажется, поплясали. Опознать в лицо их было невозможно. Одно я заметил четко – в рты им напихали земли, перемешанной со стеклом. Оставалось надеяться, что над поселенцами глумились посмертно.
– За что же их так?
– Волкарь, это звери! Ты посмотри только, нам запрещают в них стрелять при полетах над лесом, и вот чем наша доброта закончилась! – возмущенно запыхтел Карман.
– Их надо было мочить из огнеметов, а не заводить с ними переговоры! – поддакнул Гвоздь. Гвоздю стало полегче, скафандр залил ему рану клеем, остановил кровь и вколол двойную дозу транка.
Маленькая колесная монера, в которой патрульные пытались вывезти сотрудников в безопасное место, обнаружилась довольно далеко, возле одной из улиц, примыкавших к тыкве на большой высоте. Отсюда, снизу, казалось диким, что она не падает нам на голову.
– Командир, пульты разбиты, и в турбины напихали всякого дерьма. Я думаю, патрульных сюда заманили, – доложил Деревянный, обследовавший борт. – Ты ведь знаешь, как эти гады умеют подмаслить… А когда парни спустились пешком вниз, их окружили и насмерть забили дубинами.
– У меня по сектору движение, – сообщил из мрака Хобот. – Похоже на розовых птиц. Три или четыре объекта, точный размер не установлен, примерно три фута высоты. Скрылись в боковой кишке. Двигались не торопясь, на длинных ногах.
– Это точно глюки, – обронил Бауэр.
– Смотрите, местные были с ними заодно, – Гвоздь приподнял ковшом манипулятора тощего горожанина, насквозь пробитого разрядом. В скрюченной ручонке мертвый фиолетовый придурок сжимал грубое железное кайло. – Там дальше их полно, они сидели в засаде!..
– Местные не могли быть заодно, – вдруг подал голос Мокрик, хотя его никто ни о чем не спрашивал. – Смотрите, у многих вскрыты черепа. И здесь тоже. Господин декурион, мне кажется, что это сделали не лесняки…
– Засунь свое «кажется», знаешь куда? – посоветовал Бауэр.
– Снова вижу объекты, похожие на больших птиц, – нервно вклинился Хобот. Я задрал голову, включил прожектор и омыватель щитка. Со дна исполинского шара казалось, что шагатель Хобота стоит на отвесной стене, направив стволы картечниц в широкое горло одной из темных улиц. – Волкарь, атакую!
И послал в темноту очередь кластерных снарядов.
– Мокрик, почему же, по-твоему, лесняки не могли вскрыть им черепа? – спросил я.
– Я думаю, патрульных действительно атаковали и убили… вполне человеческими средствами. Это мог быть религиозный обряд или что-то вроде того… В тот же момент здесь появился еще кто-то, прямо во время боя. И этот кто-то напал на всех сразу…
– Он бредит, – хмыкнул Гвоздь.
– От страху несет чушь… – фыркнул Бауэр.
– Заткнитесь, – прикрикнул я. – Хобот, что там у тебя?
– Пока тихо… Волкарь, можно я продвинусь на пару ярдов? Надо бы проверить. Кажется, там еще кто-то в голубой форме…
– На пару ярдов, не больше, понял? Деревянный, прикрой его!
– Исполняю!
В последний раз я взглянул на замученных патрульных.
– О, дьявол! Волкарь, у нас проблемы…
– Хобот, она слева!..
– Ааа-а, нет!! Не-еет!..
– Декурия, за мной, держать сектора, огонь без команды!
Мы рванули вверх по стене, сомкнув стробы обстрела. Спустя пять секунд мой вес начал таять такими темпами, что я едва не взлетел. Дикое ощущение, когда весь мир вращается вокруг тебя, а ты все время остаешься как бы в одной центральной точке. Слева и справа прыжками приближались Гвоздь и Мамонт, топча ветхие домики туземцев. Пару раз я на кого-то наступил, но предпочел не оглядываться. Живых тут не было.
Следовало немедленно убираться из этой проклятой тыквы! В тот миг, когда я увидел шагатель Хобота и его самого, в разодранном скафандре, сквозь заляпанный чем-то зеленым бронещит, я увидел наше будущее. Деревянный махал манипуляторами, почти прижав свой шагатель к шагателю Хобота, словно счищал с него паутину или тер его мочалкой.
– Командир, они бросились на него сразу со всех сторон! Я сбил их манипулятором.
– Кто бросился? Кто?
Спокойнее места во вселенной я не встречал. Обе улицы, по которым палил Хобот, были пусты и чисты. Теперь в них появились дыры от снарядов.
– Похоже на цапель… Смотрите, они прокусили корпус!
Я навел прожектор. Хобот не врал. Сверхпрочный углепластиковый корпус, укрытый слоем кевлара, в нескольких местах выглядел, как проржавевшая каска. Я не мог представить оружия, которое наносило такие повреждения. Радары показывали полный штиль. Ни один движущийся объект не приближался к нам.
– Хобот, проведи диагностику, живо! У тебя дыры в корпусе! Декурия, ко мне. Сомкнуть строй.
– Волкарь, я ничего не успевал… – перекошенная физиономия Деревянного на экране походила на пористое опавшее тесто. Он здорово наложил в штаны. Никогда раньше за ним такого не наблюдалось.
– Старший стрелок Кадмий, утри слезы! Внятно и четко – что произошло?
– Хобот стоял, а потом открыл огонь. Сразу из тазера и картечницы. Я обернулся, но ничего не успел. Эта сволочь… она залезла к нему под щиток. Сразу две или три. Они там копошились, они пробили ему скафандр. Волкарь, они пробили скафандр! Волкарь, не мог же я стрелять прямо в него!! Я схватил их руками и смял. Они смялись, как… как…
– Волкарь, они растеклись, как детское желе, – почти спокойно доложил Хобот. – Командир, разреши принять ампулу транка?
– Разрешаю.
– Спаси нас мать Гера… – пробормотал за моей спиной Карман, разглядывая покореженную машину Хобота. В кевларе шагателя как будто поселились термиты. В нижней части яйца, там, где сложены понтоны и шанцевый инструмент, зияли десятки дыр.
– Да кто «они»? И где они?
Под ходулями Деревянного растекалась зеленоватая лужа. В луже плавали несколько длинных перьев.
– Они были, птицы… Я видел…
– Ты сбил их манипулятором?
– Что?.. А, да. Оно само собой получилось… Волкарь, я только оглянулся, а эта… эта… она уже подбиралась к моему щитку. Кажется, я двоих смял…
– Мамонт, возьми пробы. Да, здесь и здесь. Надо, наконец, выяснить, что это такое… Декурия, за мной! Внимание, всем выпустить манипуляторы. Парни, смотрите под ноги. На Хобота напали снизу.
Теперь они смогут отбиваться в ближнем бою.
– Командир, тут еще двое, в форме техников. А может, их трое?..
Я вполне успешно глотал из шланга шоколадное пюре, запивая иногда соком, но наступил момент, когда мне надолго расхотелось кушать. Техников раздавило что-то очень большое, и опознать их можно было лишь по цвету одежды. Там, где ее цвет сохранился. Вероятно, их личности смогли бы легко установить по структуре ДНК, но не по отпечаткам пальцев и не по сетчатке. Сложно было даже понять, мужчины это или женщины. Ясно было одно – они убегали, но не успели убежать. Они убегали из центра, со стороны научного городка.
Тот, кто это натворил, оставил после себя следы. Я нарочно вдавил треугольную ступню шагателя рядом, чтобы сравнить. Сравнение оказалось не в пользу боевой машины. Длина круглой стопы с тремя далеко отстоящими пальцами была не меньше восьми футов. И на добрый фут грандиозная пятка продавила металлизированный скелет города.
– Волкарь, на этом континенте нет животных такого размера, – почему-то шепотом заявил Мамонт. – Кажется, в море Ласки живут ящеры, но…
– Они водоплавающие, – завершил мысль Карман. – Я лично прикончил двоих из гаубицы, когда они пытались погрызть грузовую платформу. Волкарь, помнишь, весело тогда было, да?
– Да, очень весело, – подтвердил я, рассматривая просеку шириной в двадцать ярдов, проделанную в бурых зарослях. Существо, прорубившее грудью или мордой такую просеку, по большой дуге обогнуло научный городок, но так и не заглянуло в гости. Если бы оно пожелало спуститься и полакать воды из фонтана, ни одного целого строения наверняка бы уже не осталось. – Карман, те ящеры не способны ползать, а тем более – бегать по суше. Что вы на это скажете? – я указал вверх.
Оно не просто проделало просеку на земле, разрушив значительный кусок «молодых» строений. Видимо, головой, или что у него там находилось вместо головы, оно вскрыло снизу сразу несколько висящих улиц-труб. Улицы раскачивались над нами, похожие на вспоротые животы. Сквозь дыры подглядывали насупленные лиловые тучи.
– Волкарь, в нем не меньше сотни футов росту, – озвучил мои соображения Хобот.
– И сто тысяч фунтов веса, – добавил Мамонт. – Волкарь, такого зверя давно засекли бы с орбиты.
– Тем более, в черте города.
– Этого зверя еще вчера не было в городе, – сказал я. – Иначе он бы тут все переломал.
Мне показалось, что откуда-то издалека доносятся тяжкие удары циклопических лап. Существо, ненароком раздавившее спасавшихся техников, разрушало город гораздо быстрее нас, но просека зарастала на глазах. Вот вытянулся на десяток футов вверх тоненький алый шпиль, вот от него отпочковалась пирамида и принялась набирать объем, подминая под себя осколки разрушенной сферы. В таком темпе город никогда не воспроизводил себя, по крайней мере, за месяцы наблюдений.
Он ускорился. Он залечивал раны. Интересно, откуда он черпал энергию?..
– Волкарь, как думаешь, это ящер?
– Откуда мне знать?.. Мамонт, ты взял пробы?
– Пробы готовы, – Мамонт в последний раз ткнулся лопаткой манипулятора в дно воронки, оставленной лапой чудовища. – Пока рано ставить клеймо, но похоже…
– То же самое?
– Да, командир. Тот же материал. Та же дрянь, что осталась от старушки с хвостом. Создана совсем недавно и, похоже, неподалеку.
– Создана?
– Синтезирована. А ты веришь, что это естественный белок?!
Я теперь ежесекундно прислушивался к дрожанию почвы и не мог отвести глаз от показаний сейсмографа. Тварь, повалившая башни и пустые пирамиды, где-то затаилась. Она не прожила бы и двух суток без пищи с такой массой тела. Если она травоядная, ей не хватит всех рисовых полей вокруг города. Если это хищник, то…
Нет, это не мог быть хищник. Я встречал крупных, даже очень крупных хищников, и представлял, сколько им надо, чтобы не сдохнуть. Крупный хищник находится в постоянном поиске. Он или недолго спит, или охотится. Самыми грозными из замеченных хищников на Бете Морганы были водяные ящеры из моря Тишины. На суше они не продержались бы и дня.
Мне показалось, что Мокрик шепотом молится, да и другие ребята приуныли. Хвала богам, мы почти добрались, и никто нам не поручал преследовать живую гору.
Кажется, моим клибанариям требовалась порция успокоительного. Солдат должен видеть врага, иначе начинает нервничать. На Бете порой очень непросто увидеть того, на кого охотишься.
Особенно, если охотишься не ты, а на тебя.

33
ОБЛАВА

Когда и где спадают замки и цепи законного порядка… там обнаруживается, что он (человек) такое…
А. Шопенгауэр

Охоту развернули по всем правилам. Растянули шатры, накрыли длинные столы, организовали отдельные буфеты и паркинги для прессы. Все как в старые добрые времена.
Но предоставленные сенатом поисковые гибриды, способные улавливать запахи в триста раз лучше любой собаки, возвращались ни с чем. Получалось так, что юрким шестиногим гибридам не от чего было оттолкнуться в своем поиске. Им не предоставили даже нитки с одежды подозреваемого…
Тем временем телевидение без устали транслировало новости с процесса века. В Ласковицах Суд высшей справедливости судил бывшего президента страны и его гнусных пособников. Их обвиняли в расстреле мирных прихожан храма Единого, в подстрекательстве к розни, в раздувании религиозной вражды. Потом показывали новых землевладельцев Славии, получивших в собственность брошенные дома на новых границах. Те покачивали синими тюрбанами и говорили, что согласны жить со слугами Всеблагого мученика в мире.
– Пусть возвращаются, – милостливо заявляли они. – Ведь мы все-таки соседи. Мы же не звери, не волки какие-нибудь. Пусть возвращаются, так уж и быть, только пусть живут тихо.
– Но к прежним границам государство не вернется, это ясно каждому! – брызгая слюной, вещал молоденький выпускник журналистского факультета. – Эксперимент по слиянию шести крайщин не удался. Уже скоро мы сможем поздравить вновь избранных глав молодых государств!..
– …Что там у вас? – отрываясь от экрана, спросил новый генерал, совсем недавно назначенный командующим пограничными войсками.
– По третьему каналу – сенатский префект, – угодливо изогнулся адъютант.
Генерал беззвучно выругался в сторону.
– Как мне надоели эти голубые собаки со звездами! Когда они уже уберутся отсюда!..
Но стоило на экране появиться сухопарому мужчине в тоге с двумя пурпурными полосами, генерал состроил самую приветливую улыбку.
– Очень рад вас видеть, господин префект.
– А мне радоваться нечему, – на официальном языке конфедерации хмуро ответил сенатор. – Генерал, неделю назад мы договорились о разграничении полномочий. Спустя неделю миротворцы покинут Славию, а ваши жандармы и так называемые стражи самообороны уже вчера должны были взять на себя охрану границ и функции полиции.
– Все происходит по графику, господин префект, – растерялся генерал, догадываясь, куда клонит влиятельный собеседник, но не позволяя себе поверить в худшее. – Два батальона стражей приняли позиции у ваших миротворцев, а южнее, возле Седьмиц и до Пшенича границу держит жандармский корпус…
– Видимо, вы много смотрите телевизор, – прозорливо заметил префект. – А следовало бы организовать должным образом разведку. Вы в курсе, что час назад на мосту через Бжегусь взорваны два грузовика с вашими же стражами, отпущенными в отпуск. Тех, кто остался жив после взрывов… их не добили. Их изувечили, методично и жестоко. На месте уже работает бригада наших дознавателей и медиков. Так случилось, что эти грузовики Славии предоставила конфедерация, на машинах размещались специальные датчики сопровождения. Поэтому сигнал о взрыве немедленно пришел на спутник, и нам даже удалось получить несколько снимков.
У генерала отвисла челюсть.
«Какого дьявола? – хотел крикнуть он, но не произнес ни слова. – Если вы ставите маячки даже на подаренных вами же машинах и ведете за нами слежку, так какого дьявола вы не могли предотвратить гибель этих ребят?!»
Но вслух он сказал другое.
– Я благодарен вам, господин префект… Но мне еще не доложили… Я немедленно…
– Если бы это произошло неделю назад, – перебил сенатор, – все эти гнилые либеральные каналы стали бы визжать, что миротворцы сената потворствуют убийцам. Но завтра утром газеты выйдут с другими заголовками. Они будут вопить, что мы подло бросили молодое государство в самый тяжелый момент… То есть мне в любом случае придется отдуваться перед комиссией сената, генерал. Потрудитесь взглянуть на снимки. Там отчетливо видно, что ночью на мосту действовал один человек. Один террорист, генерал! Естественно, он весь в черном, лицо закрыто, ясно только, что это мужчина.
– Мы немедленно перекроем… – генерал схватился сразу за две телефонные трубки.
– Одну минуту, генерал. То же самое вы мне обещали две недели назад, когда прочесывали горы. Вы арестовали кучу народа, преимущественно пастухов и доярок, но этого человека не нашли. Вы доложили, что все активные партизаны вытеснены за границу либо схвачены. Сутки спустя были зарезаны двое дозорных у Малых Михачей, причем рядом с ними ночевали миротворцы. Но ловкий убийца не тронул солдат сената. Тогда мы не обратили внимания. В конце концов, что такое одна или две смерти на войне? Но теперь мне стало интересно, благодаря кому же я получу выговор в сенате! После взрыва грузовиков, а именно сорок семь минут назад, я поручил аналитическому отделу разведки сверить данные обо всех нераскрытых терактах и убийствах на территории крайщины за последний год.
Сенатор замолчал, отхлебнул из походной фляжки. У генерала было чувство, словно его через темечко прибивают к стулу длинным гвоздем.
– Вам интересно, генерал? Мне тоже, – уже мягче заговорил префект. – Мы выяснили, что семьдесят восемь процентов убитых принимали участие в карательных операциях на западе крайщины, точнее, в конкретном городе. Вам напомнить название этого городка?
– Не стоит, – генерал не выдержал и вытер пот со лба. Он вспомнил, во что превратился его предшественник, после того как принял из рук детей букет цветов на митинге по случаю освобождения. Нынешний командующий тогда был полковником, и до него долетели капли крови взорвавшегося начальника. У полковника руки тоже не были чисты, и до него, естественно, доходили слухи о расправах, учиненных покойным генералом, стоявшим у самых истоков сил самообороны. Кроме того, крутились и другие слухи, совсем уж неправдоподобные, основанные на сельских суевериях пятисотлетней давности…
– На сей раз наши автоматы взяли след, – префект деликатно уклонился от обсуждения взаимных обид малых народов. – Запросите свою разведку, поднимите нужных людей, и вы скоро поймете, кого же надо искать. Он один, генерал. Со своей стороны могу обещать вам поддержку с воздуха, но не на земле. Мы не можем после официального отхода снова вторгаться на ваши суверенные земли. Я вам пришлю монеру с двумя пилотами, они помогут поискам. У меня только одна просьба…
– А?.. Да, конечно… – Генерал оторвался от неприятных снимков, возникших на соседнем экране. Человек в мешковатой одежде, с закрытым лицом бродил среди горящих останков и калечил раненых. Генерал был изумлен, насколько высокого качества достигла орбитальная оптика. Несмотря на темное время суток, на нескольких кадрах было отчетливо видно, как ночной убийца выкалывает раненым глаза и наносит удары ножом в пах. На другом кадре было видно, как убийца стартовал с земли при помощи реактивного пояса. Следующий кадр – заливая реку светом прожекторов, на воду садится ощетинившаяся антеннами бирема второго телеканала.
– Какая просьба, господин префект? – очнулся генерал.
– Очень простая. Когда вы его поймаете, отдайте этого парня мне. Да, да, не смотрите на меня так. Посудите сами, генерал. Если вам удастся взять его живым, то придется его судить. А на суде он может рассказать много лишнего. Кстати, я вам не сообщил, что вместе с бригадой медиков на том злополучном мосту уже сели три монеры с журналистами? Ничего не поделаешь, генерал, хоть сбивай их из эвфитона, ха-ха-ха! Такой уж докучливый народ. Вот я и говорю, что суда не избежать, а мало ли на что озлоблен этот парень. Вы лучше передайте его мне, как душевнобольного, а мы его поместим в лучшую клинику, и всем будет известно, как гуманно поступили военные власти новой свободной Славии… Кстати, вместо тех двух взорванных грузовиков, я мог бы послать вам десяток новых, и новую командирскую монеру с силовой защитой четвертого уровня и готовым экипажем. Мне кажется, что руководитель вашего ранга должен иметь личный воздушный катер. Как вы на это смотрите, генерал?..
Когда все вопросы были улажены, префект отключил дальнюю связь, крутанулся на стуле и устало взглянул на двоих молчаливых людей, все это время неподвижно сидевших в затемненном углу кабинета.
– Ну как, я все сделал правильно? – спросил префект. – Клянусь Гермесом, у меня от этого тупого индюка в погонах изжога начнется. Вам пришлось отдать ему колонну новых машин…
– Дело стоит того, – сказал блондин с незапоминающимся лицом. Он был одет в очень свободный свитер и широкие светлые брюки, а на коленях держал плоский металлический чемоданчик. На запястье блондина и на брелоке чемоданчика синхронно вспыхивали крохотные лампочки.
– Мне кажется, это опасный маньяк, – медленно выговорил сенатор.
– Нас часто вызывают впустую, особенно руководители интернатов для больных детей, – сказал из темноты мужчина. – Однако в этот раз ошибки нет. Этот маньяк нам нужен.
– Руководство академии вам очень благодарно, сенатор, – таким же бесцветным голосом произнесла женщина, сидевшая рядом с блондином. Префект встречал эту парочку четвертый раз и все время забывал спросить, не родные ли они брат и сестра. Женщина также носила свободную, не стесняющую движений одежду из очень редких полимерных материалов. В подобной одежде префект, в силу своих армейских обязанностей, неплохо разбирался. Он способен был молниеносно отличить обычную синтетическую шерсть от мягкого кевлара высочайшей пробы. На коленях у блондинки моргал лампочкой серый чемоданчик.
– Рад служить конфедерации, – привычно поднял руку сенатор. – Так вы даже не поужинаете со мной?
Он проводил ночных гостей на лифте до верхней посадочной площадки. Там, в круге мерцающих маяков поблескивала свежей краской боевая монера новейшей конструкции. У сенатора по спине побежали мурашки. Каждый любознательный старшеклассник имел общие представления о преобразователе Лимбаха, но редко кому удавалось увидеть аномалов за работой. Сенатор не мог оторвать глаз. Он прекрасно сознавал, что перед ним на ионной подушке покачивается не всепогодный штурмовик класса «Хамелеон», а пустотелая имитация, сотканная из свободных молекулярных цепочек. Только воля самых сильных аномалов, способных к броску через пространство, способна была творить материальные объекты такого класса.
– Очень жаль, но мы отправляемся немедленно, – сказала белокурая женщина. – Нельзя им позволить убить этого мальчика.
– Мальчика?! – поднял брови сенатор.
– Вы же в курсе, сенатор. Мы занимаемся только детьми.

34
ВТОРАЯ ДЕКУРИЯ

В окопах нет атеистов.
Автор неизвестен

– Отходим «низкой черепахой»! – скомандовал я. – Все наружу, строй не ломать.
Улица извилистой трещиной заструилась вплотную к мокрой стене обогатительного комбината. Вдоль узкого железного балкончика, опоясывающего уцелевшую башню ретранслятора, вполнакала моргали аварийные лампы. Ближайшие грузовые ворота были плотно заперты. Огни силовых маяков не горели, это означало, что защитный контур не функционировал.
– Гвоздь, дай пару залпов.
– Исполняю!
Гвоздь даже не спросил, куда стрелять. Он меня понял и шарахнул по выходу, из которого мы только что вырвались. Необходимо было отсечь преследователей, если они имелись.
Стальной бок комбината убегал вверх, как борт океанского лайнера. В желобах водостоков непрерывно журчали ручьи; дождь над городом Мясников лил, не переставая. Где-то высоко, под самыми бородами лиловых туч, торчали вентиляционные стволы, поблескивала нитка затененных стекол в окошках жилого блока. Через каждые сто ярдов в металлическом чреве комбината встречались запасные раздвижные ворота, сквозь которые мог бы легко пролететь наш бот, но все они были наглухо заперты. Из наушников доносилось мяуканье и торопливые смешки.
Город хрустел и проседал у нас за спиной.
Похоже, Хлор превратил в обломки изрядный кусок сектора. Грандиозная плоская тыква, из которой рождалась наша улица, оседала со звонким треском. Три близлежащие улицы-трубы рассыпались в прах, их обрубки грохнулись вниз, от удара где-то внизу, на нижних ярусах города, поднялась мохнатая пылевая туча.
– Командир, впереди слабая альфа-активность!
От выстрелов Гвоздя затрещала и завалилась одна из свеженьких розовых башен, похожая на огарок исполинской свечи. Едва башня треснула, как изнутри, во все стороны картечью, засвистели обломки дикарских жилищ.
В какой-то момент я различил в какофонии эфира перебранку префекта базового лагеря с легатом. Они не могли предоставить нам подкрепление, они не могли даже ввести в город подрощенные гибридные эмбрионы, потому что город опять вывернулся. Они трижды предпринимали атаки резервными турмами, и трижды город вывернулся, отбросив клибанариев в сторону…
Город Мясников словно шевельнулся, точно дернулся от боли. На короткий миг взвыл пеленгатор сейсмоактивности, шагатель потерял равновесие, но вскоре оно восстановилось.
Ярдов через сто улица окончательно растаяла. Мы теперь шагали по рыжему неровному полю, больше всего похожему на разглаженную грубую кору титанического дуба. Щели и трещины в коре были такого размера, что в них без труда мог провалиться шагатель.
Очень скоро мы наткнулись на кучу трупов, посеченных кластерными зарядами. Поселенцев среди них не было, исключительно фиолетовые аборигены. Похоже, они пытались пробраться на крышу комплекса через одну из пожарных лестниц и получили от охранного робота свою порцию картечи. Теория бунта горожан вроде бы подтверждалась, но что-то мне мешало поверить до конца.
Потому что уродцы из города Мясников никогда раньше не пытались проникнуть на наши объекты. А сегодня аборигенов расстрелял охранный робот. До того как обесточилось здание, робот палил в нарушителей, прикрывая свой сектор, а они упорно взбирались по узкой лесенке… Это больше походило не на штурм, а на бегство. Точно дикари пытались скрыться от кого-то, преследовавшего их по пятам.
Почему-то мне стало неприятно. Словно я был виноват в гибели этих людей. То есть, конечно же, не людей, а бестолковых аборигенов, но все равно, мне что-то мешало успокоиться. Мы учили их любить свободу и порядок, научный центр посадил шестьдесят три жилых кристалла вдоль их вонючей реки. Они могли бы покинуть пустоты в башнях и тыквах, но упорно цеплялись за городские кварталы, за кишки улиц и сухие колодцы с отрицательной гравитацией.
Теперь город убил их. Или заставил бежать. Во всяком случае, живых мы пока не встретили.
– Командир, налево или направо?
Я в сотый раз вызвал центуриона, базовый лагерь и диспетчерскую обогатительного комбината. И в сотый раз прослушал симфонию из всхлипов, царапанья и далеких стонов, на фоне серых мерцающих экранов.
– Декурия, за мной! Забирай левее, ближе к комбинату!
– Волкарь, я вас не вижу! – встрепенулся оставленный у входа в город бортмеханик. – У меня проблемы…
– Что такое?
– Вокруг бота что-то вроде облака из мелких металлических частиц. Если бы я решил свихнуться, то сказал бы, что это облако из железных комаров.
– Ты свихнулся? Свиная Нога, нам не до забав.
– Вот я и говорю, что… – Свиная Нога хихикнул. – Эти сволочи экранируют… Они ползают по обшивке бота. Маленькие, как комары.
Шаг за шагом, пристально всматриваясь в каждую тень, в каждое хлопающее в прилегающих улицах-трубах оконце, мы обходили заводские корпуса.
– Волкарь, Гвоздю плохо. Надо снять скафандр и остановить кровь.
– Не сейчас. Гвоздь, как ты?
– Продержусь, командир…
– Волкарь, ответь мне! – вклинился Свиная Нога.
– Бортмеханик, как твои комары?
– Комары? А-аа… Улетели. Не могу теперь понять, это чудилось мне или действительно…
– Свиная Нога, это был глюк, просто глюк. Никаких железных комаров, уяснил? Если поймаешь волну центурии, передай – у меня потери, один убит, один ранен. Как слышишь, Цинк?
– Кто убит?
– Рыба.
– Ах, дьявол!..
– Свиная Нога, если установишь связь, передай – здесь очаг необычайной силы. Такого мы еще не встречали. Глюк материален, абсолютно материален! Оформлен, как множественная копия старушки, крайне опасен.
– Что ты сказал? Не слышу… Копия старушки?
– Да, бабка… с хвостом. Цинк, передай им… Цинк, ты слышишь?!
Шорох лапок по металлу, свист и далекий смех.
– Волкарь, что за хрень тут происходит? – тихо спросил Хобот. – У меня повреждения двенадцати процентов корпуса, а я даже не успел их разглядеть.
– Отравление, – безапелляционно выдал я. – Четкие симптомы. Похоже, массовое отравление с тяжелыми глюками.
Кажется, Хобот не поверил. Он разглядывал пробоину в локтевом суставе своего манипулятора, откуда капала плазма и торчали провода.
– И мы отравились?
– Не исключаю.
– Но анализаторы показывают…
– Анализаторам может быть незнаком этот состав. Хобот, не поднимай панику раньше времени.
Я снова пробежался по всем диапазонам, пытаясь вызвать начальство, но ответом мне был только смех и плач. Может, звучит по-идиотски, но у меня мурашки по коже побежали.
Мне показалось вдруг, что город плачет по нам.
Я отдал приказ перестроиться, мы двинулись согласно прежнему азимуту по трещине в коре и очень скоро наткнулись на оградительную сетку одного из внутренних грузовых шоссе. Эта дорога соединяла фабричную зону с научным центром.
Шоссе проложили на сетке с ионной подушкой, чтобы зыбкая почва города не подвела при пролете нагруженных модулей. Все равно взлететь ни один транспортный корабль со спины комбината не мог, отказывали двигатели любых конструкций. Четыре месяца назад транспортники пошли на риск, прорубили колею среди игл и шаров, раскатали сеть, залили ее композитом и робко затаились. Никто ведь до конца не был уверен в реакции города.
Но ничего ужасного не произошло. Иглы, аркады и пустотелые соборы потеснились, а кишки улиц зазмеились по новым маршрутам. Несколько раз шпили прокалывали блестящее, словно лакированное полотно дороги снизу, после чего инженерам пришлось и на нижней части несущих ионных подушек установить защиту. Как ни странно, больше всего хлопот доставляли транспортникам не спонтанно растущие сегменты бурой паутины, а тихие, улыбчивые аборигены. Порой они приползали семьями, с выводками детей, с провизией и даже с прялками. Рассаживались на уступах, на арках и раздвоенных крестообразных наростах вдоль шоссе и могли так сидеть часами, наблюдая бесконечную череду фар и габаритных огней. Многие там же ужинали и завтракали, укачивали новорожденных и шили одежду.
Баржи спускались в долину реки, выворачивали на стационарное шоссе, поднимались на ионных подушках и улетали в порт, на разгрузку. Затем чередой, пустые, возвращались обратно, и цикл снова повторялся. При въезде в город приходилось долго маневрировать, иногда по три часа, чтобы поймать ускользающее шоссе. Грузовая дорога словно стала маленькой частью общей игры. Она ловко уворачивалась, так же, как улицы-трубы. Капитаны маневрировали на окраине, дожидаясь, пока шоссе замрет хотя бы на три минуты, а сверху, пережевывая лепешки, на них скучно глазели аборигены. Затасканный, однотипный сюжет, но фиолетовым горожанам смотреть не надоедало. Иногда их дети оставались без присмотра и пытались пробраться сквозь силовые сети, провоцируя аварии и сигналы общей тревоги. Однако гуманисты из Бюро развития категорически запретили ставить вдоль полотна шоссе боевые автоматы. Это так естественно, мы же не звери.
Мы несли им добро, а они взамен подло напали на безоружных горняков…
Издалека казалось, что на шоссе все в порядке. Черное полимерное покрытие блестело, поливаемое дождем. Фонари вдоль защитной сети не горели, вагон монорельса застыл, черный и пустой, словно сгоревший танк.
– Деревянный, Бауэр – вперед! – приказал я.
– Командир, вижу лежащий шагатель, – тут же доложил Деревянный. – Там мертвый легионер, и…
– Что еще?
– Там птица. Она его ест и… улыбается.

35
ВЕРБОВЩИК

Свободен лишь тот, кто потерял все, ради чего стоит жить.
Э. Ремарк

– Он здесь, господин генерал! Он точно здесь, шестиногие засекли его!
– Отлично, капитан, держите тазеры наготове, этот мерзавец крайне опасен!
Генерал смотрел вниз с борта его замечательной боевой монеры, подаренной префектом. Превосходная техника, даже у начальника штаба и верховного судьи нет такой летающей крепости. Силовая защита, цезериевый процессор, бортовые эвфитоны, способные продырявить любую броню! Только одно немного раздражало генерала – эта противная голубая окраска и звездочки по голубому фону, флаг конфедерации. Хотя сенат и контролировал всю планету, генерал ждал того момента, когда операция по поимке Страшилы завершится, можно будет отпустить домой пилотов, командированных префектом, и закрасить надоевшее созвездие. Вместо созвездия засияет растущая луна на фоне зеленых полей Славии.
В свете прожекторов, посреди глухого леса, высилась заброшенная мельница и рядом несколько сараев с продавленными крышами. Заметить мельницу сверху, под кронами вечнозеленых деревьев, было абсолютно невозможно; пилот генеральского катера маневрировал несколько минут, прежде чем юркому воздушному судну удалось прорваться под верхний ярус леса. Удивительно, что под натиском буйной растительности вообще сохранилось хоть что-то, построенное человеком. Изгороди давно развалились, из оконных провалов вытянулись ветки кустов, мельничное колесо лет сто назад обрушилось в реку, а сама река давным-давно превратилась в жалкий ручеек.
Сверху также не были видны цепи окруживших мельницу охотников, но на открытом пространстве, прямо у заросших мхом ворот, покачивались на тонких ногах три гончих гибрида. Они сосредоточились вокруг прямоугольного пятна, черневшего на фоне более светлой травы. Выдвинув тончайшие, невидимые с высоты усики антенн, они безошибочно определяли дыхание и температуру укрывшегося в подвале беглеца. Шестиногие гибкие создания не слишком напоминали собак, но лучше бы напоминали; генерал знал, что высшее духовенство новой Славии не поддержит его увлечения заокеанскими биотехнологиями – ведь никто, кроме Единого, не имел права создавать живых существ. Генерал был вполне светским человеком, хотя исправно соблюдал внешнюю храмовую обрядность. Он внутренне поморщился, представив будущую беседу с иерархами. Вот будет шуму, когда они увидят в репортаже, что начальник пограничной стражи задействовал дьявольских созданий, выращенных в пробирках нечестивого сената. И бесполезно им объяснять то, что известно любому школяру по ту сторону океана, что эмбриональные гибриды вовсе не являются живыми в полном смысле слова, и уж тем более, не разумны. Они всего лишь плоды биологической технологии, специализированные на поиске органических объектов…
– Господин генерал! Шестиногие нашли его, он прячется в подвале старой мельницы. На сей раз, это точно он. Разрешите атаковать?
По голосу чувствовалось, что капитан замерз. Если уж генералу, выдернутому полчаса назад из постели, было зябко и неуютно, то каково пришлось поисковой сотне, двое суток продиравшейся по трясинам и буреломам? Легче этот заповедник спалить, вяло подумал генерал.
– Что это за место, капитан? – Генерал полистал карты на дисплее.
– Мы почти на границе с Любавическим заказником.
– Это я и так вижу! Я спрашиваю – почему это жилье не отмечено на карте?
– Место немножко… странное, господин генерал, – замялся капитан. Капитан находился где-то там, внизу, в промокших сапогах, грязный и продрогший после форсирования болота, и генералу, внезапно, на секунду, передалась дрожь и усталость подчиненного. – На старых картах Славии это место обозначено как «Дом над рекой». Здесь, по преданиям, лет пятьсот назад стоял городок, но разрушился во время землетрясений, зарос лесом, и даже река сменила русло. Сохранились только эти развалины, но доступ сюда при прежней власти был закрыт. Территория заказника охранялась международным фондом…
– Ну, и что странного? – генерал переключился на визор оператора, управлявшего одним из гибридов. То, что возникло на трехмерном экране, никто не назвал бы изображением человека. Гибридный пес считывал десятки параметров, сравнивал их с теми, которые накопил за пять дней преследования, сравнивал их с тысячами других и выводил кривые совместимости. Поверх кривых ворочались и вздрагивали вразнобой три темных клубка. Один повторял работу сердечной мышцы, второй – частоту дыхания, третий – альфа-активность мозга.
Искусственные псы нашли беглеца. Это была новая генерация гибридов, существенно отличавшихся от своих предшественников. Те шли на запах, но преступники научились скрывать свои запахи.
– Тут такое дело, господин генерал… – капитан начал мямлить, и до генерала внезапно дошло, что его бравый подчиненный не просто замерз, но еще и чертовски напуган. – Тут такое дело… Солдаты говорят, что место, вроде как, завороженное. Дом у реки… в нем жил когда-то боярин Бродич, что отнес сына своего к волкам…
– Хватит, хватит, все понятно, – перебил генерал. – Ничего тут странного не вижу. Будем надеяться, что на сей раз эти безголовые псы привели нас верно. Прикажите операторам убрать гибридов и сужайте круг. И вот что, капитан, никаких гранат. Постарайтесь этого парня взять живым.
– Отмените приказ, генерал. Прикажите всем оставаться на месте, мы сами его возьмем.
В первый миг командующему пограничниками показалось, что он ослышался. Ему приказывал его собственный пилот. Точнее, не собственный, а откомандированный префектом на время, но тем не менее, всего лишь пилот, мелкая сошка…
Генерал поглядел в прозрачные мирные глаза пилота и отменил приказ.
Он покорно следил, как стриженая девица в мешковатой летной форме посадила монеру на траву, как ее напарник перехватил управление шестиногими псами, и они, к изумлению наземных операторов, запрыгнули в распахнутый люк монеры. Генерал хотел поднять крик, намеревался даже применить оружие, но им внезапно овладела полная апатия. Он понял вдруг, что его раздражало эти пять суток еще больше, чем идиотская окраска и идиотские звезды на крыльях монеры.
Его раздражал и немного пугал экипаж. Эти двое появлялись и исчезали, когда хотели, не извинялись, когда ему приходилось по часу ждать, и никак не объясняли причины опоздания. Однажды генерал подслушал их разговор; они общались с кем-то третьим, по дальней связи, на официальном языке конфедератов. Речь шла о Страшиле; женщина докладывала, что за время поисков они успели выхватить еще двоих. Она так и выразилась – «выхватить», но генерал ничего не понял, а спустя минуту его вызвали на совещание.
Женщина открыла люк и спрыгнула в густую траву. В руке она держала свой чемоданчик, без которого, кажется, не посещала даже туалет.
– Мы с вами будем ждать, – сказал генералу второй пилот, сосредоточенный блондин. Это прозвучало как приказ.
Женщина приблизилась к чернеющему провалу в земле. Вниз уводили плоские, стершиеся каменные ступени. Жабы запрыгали в разные стороны, когда женщина подстелила куртку и уселась на верхней ступеньке.
– Никос, я ведь знаю, что ты здесь, – обратилась она в темноту. – Мы прилетели специально за тобой, чтобы вытащить тебя отсюда. Твоя работа закончена, ты убил всех, кого собирался, и даже больше. Если ты будешь убивать дальше, твоей душе уже не станет легче…
Женщина ненадолго замолчала, слушая, как бьется сердце беглеца. На ее запястье моргал датчик преобразователя. Жандармы и полицейские, глядевшие на ее спину в бинокли ночного видения, с изумлением обнаружили, что голубой китель пилота сменился бесформенным серым свитером.
– Аномалы… аномалы… – зашептались в болоте.
Второй пилот в кабине монеры прикрыл глаза. Сенсорный щуп в его спине отдал команду, под крыльями монеры раскрылись жерла эвфитонов. Пилот собирался превратить в пустыню кусок леса вместе с сотней бойцов, если только кто-то из них попробует выстрелить его напарнице в спину. Генерал расслабленно лежал на полу, что от него и требовалось.
– Трудно тебе было сюда добраться, – сочувственно поцокала языком женщина, оглядывая влажные каменные своды. – Но ты смелый, я бы точно побоялась тут ночевать одна. Я хочу тебя попросить – не целься в меня из боксера. Я умею очень быстро прыгать, ты все равно не попадешь. Да, вот так лучше. Нет, тебя не видно, можешь не беспокоиться. Ты в полной темноте, но мне это не мешает. Еще я знаю, что у тебя ранена нога и что из этого подвала есть подземный проход на ту сторону ручья, но ты боишься, что его затопило. Ты верно боишься – его действительно затопило.
Никос, послушай меня очень внимательно. Эти люди разорвут тебя на части. Они долго не могли тебя поймать, но теперь поймают непременно, даже если сегодня ты сбежишь. Гибриды запомнили тебя. Тебе очень повезло, что мы напросились в эту операцию. Если ты согласишься, мы заберем тебя в военную академию, и ты сможешь полететь в космос. Ведь ты наверняка мечтал об этом, верно? Ты не просто полетишь в космос, ты сможешь учиться в самом лучшем, самом престижном учебном заведении космического легиона. В той самой академии, куда набирают таких, как ты, аномалов. Ты ведь догадался уже, что мы с тобой очень похожи. Только я никого не боюсь, а ты боишься всех… Так что, убедила я тебя, полетишь со мной?
– А зачем вам мое согласие, если у вас с собой боксер с ампулами? – спросил хриплый ломкий голос из мрака. – Усыпите меня и свяжите, чего болтать-то?
– Молодец, наблюдательный, – улыбнулась женщина. – Но мы не можем забрать тебя без твоего согласия. Нам надо прыгнуть на миллион миль, а преобразователь не работает с пассивными объектами. Ты переместишься вместе со мной, только если сам этого захочешь. Решайся, ты ведь и сам слышишь, что я не хочу тебе зла.
– Вы хотите отрезать мне кусок головы?
– Нет, ты неверно прочитал… Это называется «консервация памяти». Это все равно что вытащить из головы все больные места, все страшные воспоминания, и до поры запереть их в дальнем ящике.
– У меня не получится.
– У всех получается, – возразила женщина. – У всех, кто хочет воевать за свободу и порядок, а не прятаться в выгребной яме.
Внизу долго молчали. Блондинка с чемоданчиком терпеливо ждала. Ждали приказа сто человек, залегших вокруг поляны. Ждал мужчина с чемоданчиком на борту катера. Затаил дыхание вековой лес.
– Так вы и вправду из школы космонавтов?
– Школ много, – ответила женщина. – Но мы служим в самой важной и секретной.
– Покажите мне документы. Ничего что темно. Просто положите рядом, я увижу.
– Не сомневаюсь, что ты увидишь. А может быть, лучше я открою свой чемоданчик и покажу тебе, что внутри него? Это тебя убедит сильнее, чем документы.
Она, не торопясь, набрала шифр на брелоке, приложила большой палец к сетке опознавателя и сдвинула крышку. Из-под крышки заструился слабый зеленый свет.
– Ну как? – спросила блондинка после долгой паузы. – Ты убедился, что мы с тобой похожи?
– Там внутри… колодец… – потрясенно ответили из мрака. – Колодец без дна.
– Да, колодец. Его видят только аномалы, обычные люди не видят ничего. Только это не колодец, а преобразователь Лимбаха. Это мой личный преобразователь, настроенный на мой мозг. Благодаря ему, я могу вылепить из молекул окружающего пространства любую материальную форму и снабдить эту форму привычными функциями. Например, эта монера, в которой находится мой коллега. Ты ведь и сам видишь, что это не монера, хотя она может летать и стрелять. Мозг способен из окружающей нас материи создать любую материальную форму, но удержать ее длительное время может только очень тренированный мозг Ну как, я тебя убедила? Хочешь научиться, как я?
– А зачем мне это надо?
– Ты сможешь полететь на другую планету. Ты станешь настоящим космонавтом. Миллионы парней мечтают об этом.
Молчание длилось еще долго.
– Ладно, я выйду, – прозвучало из подземелья. – Только учтите, если вы меня вздумали продать… мне нечего терять, потому что у меня ничего нет. Я дешево не дамся.
– Не сомневаюсь, – сказала женщина. – Именно поэтому мы с тобой и возимся. Кстати, чтобы тебе было проще общаться, я твой командир на ближайшие десять недель. Зови меня Кузнечик.

36
УЛЫБКА ФЛАМИНГО

Добродетель, которая противится грядущему злу, называется храбростью.
Цицерон

…Это была девушка, младший стрелок Медок, из второй декурии. Корпус ее шагателя выглядел так, словно его в течение часа в упор расстреливали из эвфитона малого калибра. Но нигде рядом не валялось даже осколка металла. Вдоль шоссе громоздились красные наросты, похожие на застывшие языки лавы, остроконечные холмы и розовые ракушки застилали обзор. Кое-где радовали взор кучки бытового мусора, оставшегося после аборигенов, и протоптанные ими в паутине узкие тропки. Над головой нависали бесконечные переплетения улиц-труб, с которых тоскливо капала вода. Позади нас зияло черное жерло грузовых ворот. Я снова видел опрокинутую створку с гигантской цифрой пять. Шоссе упиралось в эти ворота.
Деревянный выпустил очередь по птице. После его выстрелов у фламинго уже не осталось тела, а изящная голова на длинной изогнутой шее упала прямо на дорогу. Сегментированный хобот продолжал сокращаться, по нему стекали человеческие мозги. Клюв у этой пакости и вся ее узкая голова были устроены как-то нелепо, неправильно.
Мы перевернули шагатель, его ходули бессильно раскинулись, броневой щиток был превращен в кашу. Аэрозольное атмосферное облако все еще плавно колыхалось вокруг мертвого бойца.
– Я тебе говорил, я тебе говорил, – как заведенный повторял Хобот. – Они кинулись на меня там, в темноте…
– Спаси нас мать Гера! – залепетал молитву Мокрик, когда я поручил ему вытащить клибанария из седла.
– Волкарь, это Медок, ее номер…
– Сам вижу. Мамонт, Бауэр, проверьте впереди. Не удаляться из зоны видимости. Мамонт – старший.
– Ясно, исполняю.
У убитого клибанария практически отсутствовала голова. Осталась только нижняя челюсть, обглоданная почти начисто. Грудную клетку тоже выгрызли, вместе со скафандром, или…
– Выклевали, – закончил мою мысль Хобот. – Ее клевали, это не пули и не картечь.
– Волкарь, она улыбалась… – всхлипнул Деревянный.
Я ощутил непреодолимое желание дать Деревянному по роже. Вначале ему, затем – Хоботу и прочим паникерам. До меня внезапно докатилась одна простая, но пугающая истина – мы привыкли воевать, но не привыкли проигрывать.
Звездный штандарт везде побеждает!
– Деревянный, прекрати! Мамонт, ты у нас спец по местной фауне. Здешние птицы могут улыбаться? Ты видел хоть одно изображение улыбающейся цапли?
– Это не цапля, скорее фламинго, – задумался Мамонт. – Но ближайший фламинго находится в двух миллионах миль отсюда, в зверинце на Гамме. Однако на берегах здешних ручьев водится что-то похожее. Только они не розовые, и уж точно не улыбаются. Пугливые, нелетающие, питаются пиявками и прочей…
– Эта была не из пугливых, – зло отреагировал Деревянный. – И я пока не рехнулся. Она ржала мне в лицо!
– Кадмий, остынь! Никто не считает, что ты рехнулся. Вероятно, это был очередной очаг. Слушайте все! – я повысил голос. – Не ждать команду. Стреляйте во все, что кажется подозрительным.
– Господин декурион, а туземцев тоже считать подозрительными?
Хороший вопрос. Естественно, задал его Мокрик. Кто еще мог задать столь остроумный вопрос, памятуя о параграфе втором, часть «А», запрещающем использовать боевые тазеры на поражение при отсутствии явной угрозы?
– Младший стрелок Бор, – произнес я. – Если вам нужны персональные разъяснения, после возвращения в расположение части разрешаю вам обратиться к командиру центурии. Все ясно?!
– Да, ясно, господин декурион.
– Парни, за мной! Движемся к воротам комбината!
Следующие два клибанария, уткнувшиеся физиономиями в обочину, тоже умерли неприятной смертью. Похоже, от второй декурии мало что осталось… Целая стайка грациозных розовых птиц покачивалась над мертвыми десантниками, запустив в их вскрытые черепа длинные тонкие хоботы. Когда ходуля моего шагателя высекла искры из гладкого композита, птицы отпрыгнули бочком и недовольно распушили перья.
Мы сожгли их, но легче от этого не стало.
– Волкарь, тут еще двое убитых из второй декурии, – издалека доложил Мамонт. Его шагатель казался муравьем на фоне упавших желтых ворот. – Номера шесть и три…
Мне захотелось завыть. Номером третьим был Бериллий, командир второй декурии и мой хороший приятель.
– Никого не заметили?
– Вокруг чисто. Похоже, створку вынесли направленным зарядом или взорвался реактор одного из грузовых модулей. В шлюзе нулевая активность, аварийный свет горит. Мы выставили маячки.
Номера третьего я узнал сразу. Его шагатель разорвали на части, словно это была детская плюшевая игрушка. Самого Бериллия скрутили в штопор, не вынимая из скафандра, а потом несколько раз приложили о гладкую поверхность шоссе. Второй клибанарий выглядел не лучше. Оба долго отстреливались, по положению стволов на турелях я сразу определил, что огонь вели из крайне неудобной позиции. Они стреляли почти вертикально вверх.
– Волкарь, так погнуть ходули нереально… – заметил Карман.
– Я знаю. Но их погнули.
– Это не птицы. Это что-то другое. Их не клевали.
– Вижу, не трогайте.
– Командир, у них пустые картриджи. Выпустили весь боезапас. Они не могли промазать… Командир, не лучше ли нам закрепиться в здании комбината?
Это снова произнес Карман, уж он-то знал, что говорит. Потому что Карман один выходил против троих в учебных боях на арене и прикрывал нас со Свиной Ногой, когда мы удерживали посольство на Альфе Геркулеса от взбесившихся опиумных фанатиков из клана Орла… Кармана не упрекнешь в трусости, поэтому я промолчал. Но я прекрасно понял, на что он намекал.
Даже если внутри внешнего шлюза комбината что-то враждебное и скрывается, там можно спрятаться и пересидеть, периодически требуя подкрепления. Потому что это искусственное сооружение. Там не должно быть глюков. За карантинные шлюзы лазаретов глюки не проникают.
Раньше не проникали.
В наушниках заплакал ребенок, затем зашелестели мягкие лапки с коготками. Восьмикратно ослабленный фильтрами в ноздри лез запах обветренного сырого мяса. Дождь колотил по иссиня-черному полотну дороги, в улицах-трубах заунывно хлопали окна. Ажурная сеть, окружавшая дорогу цепью серебристых обручей, повисла рваными лохмотьями. Впереди, за поворотом, лежал еще один мертвый клибанарий.
Вторая декурия погибла.
– Что в твоем секретном конверте, Волкарь? – спросил вдруг Гвоздь. Он здорово ослаб, это было заметно даже по голосу. – Волкарь, мы ведь не совсем дураки. Если там сказано, что всем нам суждено подохнуть, я хотел бы знать заранее…
– Мой контракт тоже предусматривает полную свободу информации, – встрял Хобот. – Волкарь, мы хотим знать, что за чертовщина тут происходит!
– Может быть, ты поговоришь с нами, прежде чем нас прикончат? – уже громче предложил Карман.
Парни были на грани.
– Пусть меня лишат жалованья за год, пусть меня отдадут под суд, но на энергостанцию я не пойду, – заявил Карман. – Вторая декурия не прошла дальше этой дороги.
В наушниках шуршали сотни крыс. Они грызли и грызли, перемалывали челюстями мокрое дерево. Иногда кто-то тяжко вздыхал.
– Волкарь, ты зря на нас ополчился, – примирительно залепетал Хобот. Он, когда хочет, умеет изобразить самую невинную овцу на свете.
– Хорошо, – сказал я. – Раз вы не верите, читайте. Я открою вам мой конверт.
И задал процессору шифр.
Не знаю, чего они ожидали, но мой запечатанный конверт содержал всего две линии информации, предназначенные для экстремальной ситуации. Первое. На случай моей гибели, Медь назначал командиром декурии Свиную Ногу, а на случай его гибели – Хобота. Хотя об иерархии заместителей и так всем было прекрасно известно. Вторая линия содержала сведения относительно так называемого острова Спасения. Якобы за линией болот, в джунглях прятался еще один город, где находили пристанище всякие отщепенцы, авантюристы и дезертиры. Якобы там заправляли лесняки, а нашим дезертирам давали по женщине или даже по две, из числа туземок, и поили всякой дрянью, наводящей счастливые глюки… Об этом много болтали в курилках последний месяц, так что мои клибанарии остались слегка разочарованы. Мне предписывалось жесточайшим образом подавлять всякую болтовню насчет этого мифического города, выявлять тех, кто сеет панику, и немедленно докладывать в особый отдел центурии. Не центуриону, а в обход него, сразу в особый отдел. Мало того, в случае, если подозрительные настроения проявятся и у самого центуриона, об этом тоже следовало немедленно доложить.
– Вот как… – разочарованно протянул Карман. – Выходит, что тебе приказано стучать на самого центуриона?
Чем ближе надвигались перекошенные желтые створки ворот, тем отчетливей звенел во мне сигнал тревоги. Нельзя было туда идти. Очевидно, раньше у грузовых ворот постоянно болтались тупые ленивые горожане. По сторонам тут и там громоздились кучи мусора, какие-то полусгнившие плетеные корзины, тряпичные куклы, обломки дерева…
– Волкарь…
Но я уже слышал сам.
В тот момент я впервые услышал песню.

«Не сбежишь от лап моих,
Не сбежишь от дяди Бир-ра…»

Старческий противный тенорок пропел несколько невнятных слов и растворился в шуршании эфира. Остался только стук дождинок по щитку. Затем в эфире снова зашептались, зачастили невнятно, скороговоркой, будто спорили несколько беззубых старух.
– Эй, кто поет?! Прекратите!
– Волкарь, похоже на пьяного.
– Ты тоже слышал?
– Разве тут служат ветераны?
– А разве может быть глюк на закрытой волне?
Хорошо подмечено. Невидимый певец проблеял дурацкий стишок по радио.
– Господин декурион, а персонал комбината может использовать наши частоты?
– Нет, это запрещено. Все, прекратили болтовню! Смотреть в оба!
И тут началось.
Замелькало с бешеной скоростью. Взвыл пеленгатор. Дважды очередями выстрелил Бауэр. Несколько размытых объектов приближались с севера, на большой высоте, но быстро снижались. Похожие на облака газа.
Сильнее понесло тухлым мясом.
Совсем рядом, за грядой карминовых холмов, ударила гаубица. На нас сверху посыпались осколки оборванной улицы-кишки. Если бы не бронещиты шагателей, нас бы точно раздавило.
– Вижу стаю птиц! – доложил Гвоздь. Он тащил автопушку, снятую с бота, и, соответственно, обладал самой сильной оптикой.
– Хлор, в центр! Остальные – прикрытие!
– Есть прикрытие!
Гвоздя тут же окружили, ощетинились стволами. С этой секунды он представлял нашу самую крупную огневую единицу.
Облака снизились и распались на несколько стай, состоящих из стремительно пикирующих птиц. Они мчались прямо на нас, вытянув шеи с грозными загнутыми носами.
С прямыми блестящими хоботами.
С широкими зубастыми пастями, больше подходящими для болотных ящеров. Очень разные, но одинаково энергичные твари.
– Деревянный, огонь!
Палинтон закашлял с характерным воющим придыханием. В небе расцвели десятки оранжевых цветов. Ближняя к нам стая рассыпалась на части.
– Ага! Вот вам, гадины!
– Ниже бери, с упреждением! – надрывался Карман.
Кто-то прорывался сквозь частокол помех.
– Я – Селен, слышу вас, говорите. Говорите же, дьявол!
Молчание. Далекий детский плач. Бьющая в ноздри вонь мясной лавки. Стук дождя по корпусам машин. Прерывистое дыхание моих подчиненных. Хлопанье крыльев.
– Командир, меня атакуют! – вклинился в наше дыхание Свиная Нога.
Где-то там, на краю города, он открыл огонь. Секунду спустя неподалеку снова заухала гаубица, ей ответили беспорядочные очереди картечных эвфитонов. Плоская улочка, по которой мы совсем недавно шли, затряслась. Рядом осыпалось несколько мелких шпилей. Шоссе пошло трещинами, но пока держалось.
Гвоздь дал первый залп из пушки. Две стаи были уничтожены за пару секунд, они пролились на землю мутно-зеленым дождем. Птицы не умирали в полете, они переставали функционировать. Такое выражение подходит лучше. Некоторые шмякались о дорогу и вскакивали на ноги, даже если нога была всего одна и отсутствовала половина тела. Проходило несколько секунд, и оставшаяся половина на глазах разлагалась.
– Бауэр, берегись, они позади тебя!
Мы слишком увлеклись воздушными целями. Десятки пернатых, готовясь вонзить хоботы, подбирались к нам по обочине.
– Вижу… Ах ты, отрыжка кита!
Бауэр совершал рывковые движения, словно собирал с себя пыль. На его ходулях и корпусе, лихорадочно орудуя клювами, повисли сразу штук восемь птиц.
– Бауэр, береги голову! Мокрик, помоги ему!
На сей раз Мокрик действовал шустро. Он принялся колотить по шагателю Бауэра железными кулаками манипуляторов. Зубастые гадины взрывались и стекали вниз, превращаясь в лужицы, наполненные перьями.
– Дьявол, дайте мне обзор!
По команде Гвоздя мы разом присели, укоротив ходули вдвое, и стали похожи на только что вылупившихся птенцов. Гвоздь один остался на прямых ходулях. Сзади его подпирал Хобот. Опять заревело орудие, мигом образовав вокруг дороги подобие красноватой дымки. Это на ширину в десяток футов по вертикали крошился и обваливался город.
Две стаи фламинго не успевали затормозить. Вблизи было особенно заметно, что даже крыльями они машут совсем неправильно, слишком часто, как мухи или стрекозы. Двенадцать стволов изменили угол обстрела, вместе с их наклоном сместилась полоса разрушений. Две широкие зубчатые башни рухнули, придавив защитную сеть над дорогой, за ними посыпалась целая роща острых шпилей. Гвоздь орал что-то неразборчиво, в визоре прыгала его счастливая, перекошенная рожа. Вокруг его ходуль горкой дымили отработанные картриджи. Позади шепотом ругался Бауэр – птицы успели отгрызть ему правый манипулятор и ствол у огнемета.
Я безуспешно вызывал бортмеханика.
– Свиная Нога, слышишь меня?! Свиная Нога, отвечай!
Но Цинк не ответил.
В тишине, через наружные микрофоны я различил сухой хруст, который ни с чем не спутаешь.
Сухое похрустывание. Это оседал город; от пустотелых зданий отваливались целые куски, там, где железным языком прошлась наша пушка. Порвались и рухнули вниз за изгибом шоссе две или три висячие улицы, соединявшие эти сферы между собой. Вокруг стало удивительно свободно и свежо. Кажется, даже смердело сырым мясом не так сильно, как раньше. Дорога вздрогнула, взметнулись облака рыжей пыли.
– Командир! – Я не заметил, кто из бойцов кричал, но хорошо заметил причину крика.
Розовая пакость пробила мой щиток. В паре дюймов от лицевой части шлема очутилась широкая серая пила с тремя рядами загнутых в разные стороны зубцов. Больше всего это походило на инструмент для валки леса. Сама птица устроилась наверху, на стволах моей пушки, и приготовилась уже нанести второй удар, мне по черепу, но тут ее кто-то разнес на куски. Серая пила повисла прямо перед моей физиономией, и минут пять я сражался с ней, пытаясь освободить обзор, пока она не рассыпалась сама, в мелкое пыльное крошево.
Рассыпалась, словно кто-то отключил связи, удерживающие атомы этого буйного создания. В щитке зияла дыра, неистово моргали аварийные датчики потери герметичности.
– Волкарь, они боятся! Они убегают, струсили!
– Ты видел их? У этих вместо клювов два острия, как у комара, только два!
– Откуда эта нечисть, командир?! В лежбище Псов такого не встречалось…
– Волкарь, у меня снаряды на исходе!
И вдруг стало тихо.
На шоссе тлели кучки чего-то зеленого, нам на головы бесконечным медленным снегопадом опускались перья. Ребята палили вверх. Последняя стая, сильно поредевшая, удалялась в сторону центра города, туда, где сливался воедино целый клубок кишок-улиц. Этот раунд мы, кажется, выиграли.
– Командир, там что-то другое, не птица!
– Там, Волкарь, правее! Хобот подстрелил его!
Я приблизил изображение. Правее, за обочиной, среди искалеченных осколками шпилей и спиральных раковин, действительно что-то темнело. Что-то длинное, бесформенное, почти черное на буро-красном фоне городского тела. Темная масса, убийственно похожая на… оторванную медвежью лапу, проваливалась в щель между разбитыми шпилями.
– Волкарь, там было что-то… вроде горбуна.
– Ага, похоже на волосатого горбуна! – возбужденно прохрипел Бауэр. – Мы с Хоботом мочили птичек и не сразу его засекли! Волкарь, он здоровенный, как носорог!
В эфир прорвались одновременно крики Свиной Ноги и бортмеханика третьей декурии.
– Волкарь, это новый глюк! – заорал мне в ухо бортмеханик. – Дьявол, они раскачивают бот! Они подкрались снизу!
– Кто подкрался?!
– Есть! – завопил где-то далеко Свиная Нога. – Ах ты, гад! Волкарь, они рвут обшивку!
– Кто рвет?! Опять комары?
Вместо ответа Цинка послышалось мерзкое хихиканье, и тут же, словно царапанье десятков когтистых лапок. Потом задышали, коротко и влажно, как уставшая собака.
– Господин декурион, вы когда-нибудь слышали о таком?.. – Мокрик и Хобот задрали головы. Город нависал над нами стеной. Казалось, что мы находимся примерно в центре алюминиевой тарелки, которую вдруг сильно загнули с одной стороны.
Я представил себе, что случится, если вся столица, массой в несколько миллиардов фунтов, сколлапсирует в черную дыру. Очевидно, наша атака привела к неожиданным флуктуациям. Нельзя было стрелять по самым большим тыквам, внутри которых напряжения достигали максимума. В центре таких тыкв и в спокойные недели иногда пропадало оборудование, и даже трижды гибли люди.
Гравитационный коллапс. Есть человек, и вдруг – резкая потеря веса, а для окружающих он удаляется и уменьшается с бешеной скоростью. Шагнул не туда, куда следует, не поверил показаниям приборов и пропал вместе с ящиком оборудования, со скафандром и даже вместе с носильщиком-гибридом, которых так боялись туземцы.
Такие случаи фиксировались и в других городах.
– Парни, не дрейфить, не смотреть туда. Это тоже глюк, скоро исчезнет. Все ко мне, «низкая черепаха»! Сомкнуть сектора обороны!
Я подумал, что Карман прав и нам, при любом раскладе, необходима передышка. Даже если на комбинате сильный пожар, мы проберемся по тоннелю в жилую зону, отыщем защищенное место, где сможем спокойно перевязать раненых.
Стоило мне так подумать, как в наушниках задребезжал старческий гнусавый тенорок.
«Не сбежишь от добрых лапок…
Не уйдешь от Бир-ра… хе-хе…»
Я представил себе бесконечные переходы фабричных корпусов. Чтобы найти засевшего в радиоузле певца, придется вылезать из седел и идти пешком.
Идти внутрь мне совершенно не хотелось.

37
КАДЕТ

Знающий людей – разумен, а знающий самого себя – прозорлив.
Лао Цзы

– Как твое имя, кадет?
– Тебя не касается.
– А меня зовут Бродяга Марш.
– Ну и что с того?
– Теперь я понимаю, отчего у тебя постоянно разбито лицо. Ты всем так сразу хамишь?
– Нет, не всем. Только наглым старшекурсникам.
– Между прочим, я старше тебя всего на год. Я слышал, тебя зовут Волкарь?
– Я сам себя так назвал.
– Отличное имя. Кажется, это что-то из славийских сказок?
– Да, что-то в этом роде, но я сам не помню.
– Можно спросить у декуриона, он разрешит поглядеть в библиотеке.
– А зачем? Я не хочу ничего вспоминать.
– А знаешь, ведь мы почти земляки. Ты слышал, кто такой был Бродяга Марш? Этот парень был благородным разбойником и жил в Любавии триста лет назад. Ты хоть знаешь, где Любавия?
– Мне наплевать. Слушай, Бродяга, или как тебя там, скажи уж честно – ты просто хочешь выведать, почему я так хорошо бросаю ножи?
– Да, я видел, как ты дрался на учебных ножах. Это просто здорово, ты победил троих, даже Счастливчика Мо! Клянусь Юпитером, за два года, что я здесь, этого никому не удавалось!
– Просто у меня неплохая реакция.
– Неплохая?! Ты смеешься, Волкарь? Здесь ведь у всех неплохая реакция. Слушай, как насчет того, чтобы держаться вместе? Я собираюсь сдавать экзамены на второй и третий цикл. Если уж попал сюда, то надо стать офицером.
– Зачем мне держаться с кем-то вместе?
– Ну… как знаешь. По-моему, Счастливчик Мо затаил на тебя зуб. Ты, кажется, подрался здесь уже со всеми, да? Не тяжело тебе жить, когда вокруг нет ни одного друга? Ладно, как хочешь, я пошел…
– Эй, погоди! Зачем? Ты не ответил.
– Что «зачем»?
– Зачем все это – друзья, компании, выпивка? Зачем тебе столько людей? Зачем тебе я, если ты и так все время в компании?
– А зачем ты все усложняешь, Волкарь? Узнавать новых людей – это всегда интересно. Кроме того, если мы собираемся стать командирами, нам предстоит общаться с подчиненными, с сотнями легионеров.
– Я не собираюсь становиться командиром.
– Вот дела… Но я слышал, что у тебя лучшие боевые показатели! Неужели ты выпустишься младшим стрелком и даже не попробуешь сдать экзамены?
– А зачем мне командовать? Разве недостаточно того, что я люблю сенат, разделяю идеи конфедерации и готов до смерти служить демократии?
– Волкарь, ты все верно говоришь, но… мы все любим сенат, и все готовы идти в бой за свободу и порядок. Это азы первого добровольного гипнокурса. Я же спрашивал тебя о другом…
– Ты спрашивал, отчего я не хочу изучать других людей? Отчего я не хочу хохотать вместе с ними, играть в кольца и слушать, у кого сколько девок? Слушай, Бродяга, или как там тебя… А разве это правильно – ковыряться в других людях, когда не знаешь самого себя?
– Я тебя не понимаю.
– Нет, погоди, не уходи, ты меня отлично понял. Я ведь аномал, не слабее тебя, дружок. Мне тоже про тебя кое-что известно, так что можешь не считать себя самым умным. Ты ведь уже пишешь диссертацию по педагогике и военной психологии и завоевал второе место на конкурсе военных академий за разработку оригинальной модели трансдермального сенсора… Я верно выговорил?
– Верно… Клянусь Юпитером, но это не секретные сведения. Ты мог прочесть обо мне в общем доступе. Только зачем ты читал?
– Затем. Я тоже, как и ты, раньше считал, что стану очень умным, если изучу людей. Но это неправда, Бродяга. И ты поумнеешь только тогда, когда повернешься лицом к себе. Куда ты пошел, эй? Обиделся? Эй, постой…
Четырьмя этажами выше моложавая женщина с короткой светлой стрижкой, одетая в форму без знаков различия, покачала головой и погасила экран.
– Этот парень, номер сто шестнадцатый из весеннего набора, меня сильно беспокоит, – произнес крупный мужчина в форме гвардейского центуриона.
– Пока все под контролем, – отозвался другой, в форме медицинских войск, сидевший напротив сложного пульта. – Метелл, это чрезвычайно любопытный экземпляр, и поверь моему опыту, удача, какой не случалось уже восемь лет. Этот парень далеко пойдет. Я уверен, кадет Селен еще удивит нас…
– Ненавижу сюрпризы, – перебила блондинка. Она нажала миниатюрную кнопку на браслете и произнесла:
– Кадет Висмут, декурия двести два, немедленно поднимитесь в учебный отдел… Охрана, пропустить!
В кабинете воцарилось молчание. Центурион перелистывал личные дела. Врач закурил трубку. Наконец, в дверь осторожно постучали. Перед тем как кадет второго курса, по прозвищу Бродяга Марш, пересек тамбур, темное непрозрачное стекло разделило кабинет надвое. Бродяга Марш остался наедине со своим первым командиром.
– Госпожа декурион, кадет Висмут, декурия двести два, по вашему приказу прибыл!
– Кадет, кру-гом! Что я держала в левой руке?
– Эээ… Два ключа, госпожа декурион. Белый ключ, как от шкафчика в спортзале, и ваш ключ от вашего… гм… чемоданчика.
– Что было неправильно в моей одежде?
– У вас неверно зашнурован левый ботинок.
– Хорошо, можете повернуться, – Кузнечик позволила себе улыбку. – Доложите о вашем разговоре в свободной форме. Информация меня не интересует, я и так все слышала. Все, кроме информации.
– Госпожа декурион, у меня сложное впечатление… Во-первых, он еще не раскрылся полностью. Мне кажется, Волкарь… то есть, извините, кадет Селен… он гораздо сильнее, чем я. И глубже, хотя не прочел, наверное, и десятка книг. Извините, что я так говорю…
– Ничего, все верно. Продолжайте.
– Кроме того, он… мне кажется…
– Вам кажется, что он недостаточно надежен? Он сомневается, что наша страна несет порядок и свободу всему миру? Ему требуется еще один гипнокурс внутренней и внешней политики сената?
– Нет, госпожа декурион. У меня нет сомнений на этот счет. Скорее другое… Если вы позволите, я еще раз предложу ему свою дружбу.
– Это ваше право, кадет. Где бы ни прошло ваше детство, вам повезло стать гражданином самой свободной и великой страны.
– Дело в том, что он… он по-своему обаятельный. И мне действительно захотелось с ним подружиться. Не по приказу, а так… несмотря на то что это сложно, он младше на год.
– Так что же вас смущает, кадет Висмут?
Бродяга Марш вздохнул.
– Госпожа декурион, мне нравится кадет Селен. Но… вы ведь знаете, что иногда, очень редко, конечно, к некоторым нервным кадетам частично возвращается память. Я понимаю, что об этом не принято говорить, но в казармах все равно ребята обсуждают… Так вот, я не хотел бы быть рядом с Волкарем, если к нему случайно вернется память.

38
АЛЛЕЯ ПОЛКОВНИКОВ

Будем измерять жизнь поступками, а не временем.
Сенека

Бетонные плиты, уложенные стык в стык, покорежило, многие поднялись на дыбы, как будто снизу их выдавило чудовищным кулаком. Маяки силового заграждения были сорваны и изувечены. Это означало, что к воротам мог пройти всякий, даже не имеющий на теле трансдермального чипа доступа. На бетонном пандусе, на фоне темного жерла ворот, растекалось мокрое пятно.
– Храни нас Юпитер!
– Волкарь, это будка пропускного пункта! Ее кто-то раздавил!
– Точно, глядите! Раздавили, как гнилую дыню!
Оранжевую полусферу пропускного пункта буквально размазали по бетонной полосе. Я представил, каково было людям внутри. По штатному расписанию, на действующих воротах комбината постоянно дежурят трое; так принято после нападения на завод в городе Псов. Один следит за прибытием грузовых модулей, другой – проверяет документы, а третий не расстается с оружием.
Три смерти одновременно.
– Волкарь, там нет света!
– Декурия, ко мне! Сомкнуть позицию!
Мгновение – и мы снова стали одним целым. Непробиваемой, щетинистой «черепахой». Внутри, в тоннеле, слабо светили аварийные лампы. Мы могли видеть лишь первые три сборные секции тоннеля, дальше он заворачивал. Три ряда рельс поблескивали в темноте. Одна оранжевая створка ворот валялась, сорванная с направляющих, рядом с раздавленной будкой охраны. Я искал на гладкой поверхности металла следы попадания из тяжелых орудий или следы заложенной мины, но ничего подобного не находил.
– Волкарь, ее будто зубами вырвали…
Это точно. Я просто не мог найти нужного определения, потому что отказывался признать очевидное. Вторая створка ворот, выдвигающаяся вслед за первой, находилась на своем месте, но с одного края обшивка была сорвана, будто это была не трехслойная листовая сталь, а тонкая фольга. За оторванной обшивкой обнажились клочья изоляции и погнувшиеся двухдюймовые профили. Я попытался представить робота или манипулятор, способный вырвать с корнем ворота, и не смог.
Даже всей декурией, навалившись общими усилиями всех шагателей, мы не смогли бы нанести таких повреждений.
– Вы слышали? Эй, вы слышали?
– Что за дьявол! Поет…
– Кто поет?
– А ну, тихо! – прикрикнул я, перебирая рабочие частоты эфира. Временами мне казалось, что я слышу голос центуриона, но его тут же заслоняли волнообразные скрипы и шорохи.

«Это Бирр – Мохнатые руки,
Он придет за тобой, малыш…»

– Волкарь, ты слышал?
Я слышал. Слышал очень хорошо. Гнусавый, словно плачущий голосок, принадлежащий существу без возраста, пропел первый куплет детской страшной песенки. Кажется, похожую песенку напевал какой-то злобный карлик в одном из мультфильмов. Но я вполне мог ошибаться; меня не интересуют детские телепрограммы.
– Господин декурион, это дежурная волна диспетчерской.

«…Это Бирр – Мохнатые руки,
Спросит он, почему ты не спишшшшь…»

Мы одолели шлюз и свернули за поворот. Ничего. Слабые огни спаренных прожекторов, тусклый металл рельсов.
– Лесняки! Командир, здесь точно побесились лесняки!
Тоннель разделился на два. Правый вел в сторону шахт, левый – к жилой зоне. Проход к шахтам был перекрыт аварийным щитом. Глухая титановая стенка. И перед ней – несколько трупов лесняков, расстрелянных из тазера. Я на секунду прикрыл глаза и сразу увидел, как это было. Оператор внутреннего шлюза пропустил пустую баржу, а мерзавцы прятались, прицепившись к ее дну. Они поторопились напасть на оператора, им следовало дождаться, пока автоматическая баржа свернет в чрево фабрики. Но они поспешили. Отважный оператор мог спрятаться сам, но вместо этого он нажал кнопку аварийной герметизации и принял неравный бой.
– Хобот, подключись к местной сети.
– Исполняю! – Хобот выпрыгнул из седла, добрался до высокорасположенной будочки оператора, до залитого кровью сиденья. – Командир, похоже парня сожрали…
Несколько секунд мы ждали, пока Хобот справлялся с локальной сетью.
– Командир, все аварийные щиты опущены. Похоже, в комбинат не войти и не выйти.
– Должен же быть какой-то вход? – Я смотрел в глубину левого тоннеля.
– Подождите… – Хобот покрутил шары клавиатуры, в зеркале его забрала отражалось мелькание экранов. – Нет, активировать щиты нам не под силу. Только взрывать или резать. Нужен внешний пароль, и тогда – нет проблем.
Нет проблем. Но нет и связи. Пароль могли подсказать в управлении Первой обогатительной компании.
Я приказал свернуть налево, к аллее Полковников. Тоннель мы прошли без приключений.
– Я знаю, кто это!
Мы все вместе подпрыгнули, прямо в шагателях.
– Что ты орешь? – первым напустился на Мокрика Деревянный. – То есть, как ты можешь знать?
– Я видел его… – Мокрик не на шутку разволновался. – Я видел его… Я знаю, откуда эта песня. Она из детского кино.
– Ты рехнулся, кадет? – язвительно бросил Бауэр.
Мы разом поняли, о ком говорит Мокрик.
– Откуда он взялся? Младший стрелок Бор, приказываю доложить внятно!
– Волкарь, да он же бредит!
– Тихо все! Говори. Говори, сейчас годятся любые соображения.
– Это детский фильм, я видел его в гостиничной инсуле, когда ждал распределения…
– Ну? Дальше?
– Ничего дальше. Валялся в номере и перебирал каналы. Старый детский ужастик, даже не смешно. «Бирр – Мохнатые руки». Про такого… Про такого, как бы это сказать… – Мокрик пощелкал языком. – Он похож на вредного мохнатого горбуна. Кажется, у него два лица, одно смотрит вперед, другое – назад. Еще у него руки до земли и искусственные суставы. Кажется, по сценарию, его собрал из порванных и сломанных игрушек злой профессор. Он собрал Бирра из игрушек, которые бросили плохие дети, и поэтому Бирр получился сам не слишком добрый…
– Чертовски увлекательно! – перебил Мамонт. – А какой у него размер ноги?
– Откуда я знаю? – хмыкнул Мокрик. – Это надо спросить у тех, кто делал фильм. В фильме он сражается с каким-то идиотом в красном трико, похожим на супермена.
– И что? – хохотнул Карман. – Потом трико с героя снимают?
– Нет. Как всегда, человек побеждает. Впрочем, я не помню. Там было еще полно действующих лиц. Говорящие верблюды, куклы с ключами в спине и так далее.
Все замолчали, обдумывая столь важную информацию. Я уже почти забыл о разговоре, увлеченный светлым растущим пятном в конце тоннеля, когда внезапно очнулся Бауэр.
– А чем убил этого самого Бирра бодрячок в трико?
Вроде бы смешной, нелепый вопрос, но мне стало как-то не по себе. Бауэр был крайне серьезен. Но пока Мокрик напряженно вспоминал, тоннель кончился, и мы очутились перед аллеей Полковников.
Аллеей Полковников называется широкая полоса между научным центром и энергостанцией, своего рода прогулочная поляна, защищенная от города силовой сеткой и тремя рядами подвижных гибридных мин. Над куполом аллеи плавали клубы дыма, вырывающиеся из окон энергостанции и из-под крыши Бюро развития. Под куполом, как на снимках, отложенных в памяти моего процессора, все так же зеленели кустарники и журчали фонтаны, полные декоративных рыбок. Вокруг башенки внутреннего пропускного пункта валялись десятки мертвых лесняков, но попадались и тощие горожане. В украденной одежде, с дубинами, кусками арматуры и баграми с пожарных щитков. Я дал максимальное приближение, чтобы лучше рассмотреть.
Складывалось впечатление, что отважных защитников миссии с аллеи постепенно загнали в здания, затем теснили все выше и выше, пока не вытолкнули на крыши. В башне КПП лесняки не могли достать патрульных, но в силу своей природной тупости продолжали бросаться на бетон и сталь. Их косили из ручных тазеров и автопушек, но они лезли и лезли. По внешним навесным лесенкам, по лифтовым шахтам и просто по открытой местности.
Все подножие научного центра было завалено трупами.
– Декурия, внимание! – скомандовал я. – Выходим из тоннеля одновременно. Хобот, Мамонт и Гвоздь – налево. Двигайтесь в сторону жилого блока, там должен быть лазарет и робот-хирург. Деревянный, займешь шагатель Гвоздя, прикроешь нас пушкой. Мамонт, забери Кармана себе. Его тоже покажете лазарету.
– Понял, исполняю.
– Ваша задача – обыскать все жилые корпуса. Постоянно докладывать о своем местонахождении. Как только прервется связь – сразу назад, ясно?
– Ясно, командир.
– Встречаемся здесь, на аллее.
Карман спустился с седла Мокрика, но идти сам не смог. Его раны оказались хуже, чем мы предполагали. Парни спешились, усадили его кое-как в седло позади Мамонта.
– Деревянный, поменяйся с Гвоздем сейчас. Бауэр, прикрывай пока сзади тоннель.
– Слушаюсь.
– Командир, я не вылезу сам, – признался Гвоздь. – У меня полный рукав крови…
Пришлось нам его перетаскивать.
– Деревянный, Бауэр и Мокрик – со мной.
Мы вырвались из створа тоннеля и снова вдохнули запах тухлятины.
Совсем близко тускло сверкал прозрачный колпак над прогулочной аллеей. Между розовым шаром обсерватории и сочной зеленью мы наткнулись на мертвого манипулария, повисшего в стременах своего шагателя. Левый двигатель шагателя чадил, один за другим рвались снаряды в картриджах, из-за дыма мы не могли рассмотреть номер и что там сделалось с солдатом.
– Волкарь, это третья декурия. Они штурмовали энергостанцию…
– Вижу.
Турникет отделял площадь перед зеркальным кубом научного центра от широкой аллеи, засаженной пестрым ковром цветов. Из-за пахучих кустарников выглядывали бюсты отцов-основателей, реяли маленькие звездные флажки, копии гордого штандарта конфедерации, и шипели фонтанчики.
Аллея Полковников названа так не зря. Видимо, поселенцы пытались здесь устроить маленький кусочек далекой родины. На секунду мне показалось, что я не на Бете, а на родном Тесее, где-то на Среднем Западе. Слева от широкой полосы цветочных клумб в два ряда построились скромные бюсты героев космоса. Дешевая пластиковая штамповка. Вероятно, не все герои доросли при жизни до полковничьего звания, но наверняка стремились. Напротив памятников расположились беседки и фонтанчики, вся эта сопливая пастораль простиралась на пару сотен ярдов в длину и была надежно укрыта от дождя прозрачным пластиковым куполом. С одной стороны аллея упиралась в такой же прозрачный фасад научного центра, с другой – в серый параллелепипед Бюро развития. Между этими величественными полюсами поселенцы возвели аккуратные милые домики, одинаковые и причесанные, как с картинки…
Возле сгоревшего карантинного турникета скорчились два мертвеца в белых рабочих костюмах. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что у медиков почти оторваны нижние половины туловищ.
А рядом, из натекшей лужи крови, начиналась цепочка следов.
– Волкарь, там еще трое! С оторванными головами…
– Похоже, что-то новенькое!
Да, нас явно поджидало что-то новенькое. Тот, кто оставил следы возле турникета и, скорее всего, порвал на части медиков, был гораздо мельче предполагаемого сухопутного ящера. Ему принадлежали вполне человеческие следы; их цепочка убегала под купол и терялась в густой влажной траве.
Вполне человеческие следы. Раз в восемь крупнее моих, а так – ничего особенного. Владелец следов сильно косолапил и предпочитал передвигаться босиком. И ноги ставил так, словно от рождения страдал рахитом. Между его косолапых конечностей вполне мог проскочить наш бот. Со сложенными крыльями, естественно.
– Волкарь…
– Тысяча дьяволов! И не вздумайте спрашивать у меня, что это такое! Я понятия не имею, что это за дрянь!
– Я не думаю, что это эмбриональный гибрид, сошедший с ума, – озвучил наши общие страхи Мокрик. – Даже если в научных корпусах есть достаточно мощный нукле-синтезатор, и даже если они, в обход закона, экспериментировали с местными видами, за такой короткий период им не удалось бы добиться стабильных форм…
Вот оно. Прозвучало то, что я не решался сказать.
– Да ты рехнулся… – протянул Бауэр.
– Вовсе нет, – неожиданно встал на защиту Мокрика Деревянный. – Ничего нельзя исключать. Здесь в городе, в шарах, люди пропадают в черных дырах. Это абсолютно невозможно с физической точки зрения, но явление существует.
Никто не возразил.
Они что-то натворили здесь, на Бете Морганы. Эти заумные шишки из академии наук. Как я их всех ненавижу, всех этих насмешливых, высокомерных параноиков, озабоченных только одним – своей наукой! Очень может быть, они творили тут такие эксперименты, которые им настрого запрещено проводить на Тесее.
– Господин декурион, смотрите, здесь еще два странных следа.
– Я вижу следы, и что? Что ты этим хотел сказать?!
Складывалось впечатление, словно громадная косолапая обезьяна тащила в каждой верхней конечности по бутыли с какой-то бурой жидкостью.
Вероятно, с кровью.
Слева и справа от редких кровавых следов тянулись две прерывистые широкие полосы и тоже терялись в траве. Аллея Полковников просматривалась насквозь, но уродливой обезьяны нигде не было, и спрятаться среди низких деревьев она не могла. Значит, она скрылась в одном из жилых коттеджей или как-то пробралась в научный корпус.
– Командир, сдается мне, что этот гибрид, или кто он там, он тащил в руках по трупу, – Деревянный, как всегда, высказался прямолинейно.
– Хобот, чего ждете? Отправляйтесь, ищите госпиталь!
Хобот и Мамонт повезли раненых в сторону Бюро развития. Согласно схеме, именно там располагался госпиталь. Парни перешагивали через мертвецов в голубых скафандрах внешних патрулей, в зеленых комбинезонах энергетиков, а фиолетовых подонков просто давили ходулями. У большинства мертвецов отсутствовали головы. То есть они не совсем исчезли. Они валялись поблизости, точно кто-то ими наигрался и выбросил.
– Славно тут повеселились, – буркнул Бауэр.
– Спаси нас мать-Гера… – проскрипел Деревянный.
Мне совсем не нравилось, что исчезли звуки канонады. Либо легат приказал прекратить атаки на ускользающие улицы, либо…
– Внимание всем, кто меня слышит! Всем, кто слышит! Я – Селен, командир первой декурии. Занял позицию на аллее Полковников, собираемся войти в здание научного центра. Нам нужен медицинский блок. У меня двое раненых, требуют срочной медицинской помощи… Слышит меня кто-нибудь?!
Смех. Кудахтающий, словно растворяющийся в плаче. Затем десятки плакальщиц, перебивавших друг друга.
Город оплакивал нас.

«Не сбежишь от лап моих,
Би-ир найдет тебя везде… хе-хе…»

– Слышали? Вот гадина!
На сей раз, я расслышал его хорошенько и запомнил его скрипучие обертоны.
«Не сбежишь от лап моих… хе-хе…»
Мне стала окончательно ясна дьявольская хитрость фиолетовых ублюдков. Все эти месяцы они только притворялись паиньками. Они позволяли себя трогать, записывать излучения своих мозгов, позволяли брать свою кровь для анализов, терпели сильные руки, терпели декодеры за ушами и яркий свет ламп, а сами все вынюхивали, внедрялись в коридоры и лаборатории, потихоньку проникали и осваивались возле оружия…
Нам выдали неверную установку. Мы были уверены, что лесняки разгромили тюрьму, беззащитных горожан выгнали в поле, а затем перерезали персонал тесейской базы.
Как я ненавижу всю эту чернозадую публику! Не могу вспомнить, кто их так назвал… Да это и неважно. Все они, и полярные альбиносы, и толстые коротышки с южных материков, и фиолетовые придурки – все они чернозадые. Потому что органически не способны воспринять культуру. Они способны только брать то, что им дает цивилизация! Они берут то, что мы им даем, беззастенчиво, нагло все присваивают, но, когда речь заходит об истинных ценностях, о боге, о правилах поведения, общественного устройства, они притворяются глухими…
А вдруг уже поздно?
Вдруг подлые мерзавцы начали бунт одновременно во всех столицах, вдруг они уже вырезали наших ученых и врачей в десятках деревень? Мы несем этим гадам свет и тепло, игрушки и бумагу, а они отвечают нам ударом в спину! Нет уж, воистину был прав господин легат. Мы научим их любить свободу, даже если для этого придется их уничтожить!

«Не сбежишь от мокрых лап,
Бирр найдет тебя повсюду…»

– Ах ты, гад! Волкарь, он издевается над нами?
– Эй, девочки, прекратите трястись, – попытался я ободрить своих подчиненных. – Это всего лишь дикари. Конечно, дикари, а вы что подумали? Один из этих сволочных подонков. Наверное, забрался на узел связи и орет в микрофон…
– Волкарь, справа еще двое убитых.
– Тысяча дьяволов! Господин декурион, их будто сломали пополам!
Да, я уже видел. Хотя не мог поверить своим глазам. Чтобы так согнуть корпус шагателя, вырвать из плечевых суставов манипуляторы, нужно…
– Селен, слышите меня? Волкарь, это Медь, отвечай!..
Слава Юпитеру, нашелся центурион!
– Это Селен, первая декурия. Мы находимся на аллее Полковников, возле шлюза научного центра, в квадрате… примерно в квадрате семь-семь-три, привязка прежняя.
– Командир, шагатели разбиты, – Деревянный справился с очередным потрясением и заговорил четче. – Парням вывернули позвоночники. Это пятый и первый номера из третьей декурии, Краска и Грустный. Волкарь, мне их не вытащить, в скафандрах полно крови. Что мне делать?
– Волкарь, слушай… – На несколько мгновений все затихло, и я уже готовился снова остаться без связи, но Медь вновь пробился сквозь помехи. Мне совершенно не понравилось, как он говорил. Таким голосом, будто набрал в рот холодной густой каши. – Волкарь, я приказывал тебе идти на соединение со второй декурией… немедленно…
– Приказ выполнен, – ответил я. Сообщить ему мне было больше нечего, потому что я сказал правду. Я мысленно вознес хвалу центуриону за то, что он не послал нас штурмовать город по этому шоссе. Он послал к посольскому комплексу вторую декурию, а нам достался комбинат.
– Селен… слышишь меня? Селен… ни в коем случае, не заходить в…
– Куда не заходить?! Медь, нам возвращаться на комбинат? Не слышу!..
Сначала было тихо, потом откуда-то из гулкой пустоты донесся старушечий шепот. Словно старушка пересчитывала мелкие монеты, сбивалась и начинала пересчитывать снова.
Как я ни старался докричаться до начальства, Медь больше не появился. Мне вдруг подумалось, что если Медь погибнет, то место центуриона, скорее всего, достанется мне. Не сразу, конечно, а после того, как убедятся в гибели Бериллия, командира второй декурии. Он старше, опытнее, его очередь была идти на повышение.
Я никогда не рвался в начальники, боги тому свидетели. Но если я сегодня уцелею…
Я представил себя в светло-серой форме с золотым шевроном, в парадной тоге с тремя узкими пурпурными полосами, на мостике триремы, перед замершим строем моих клибанариев. Представил себе, как небрежно сообщу Клавдии, что меня повысили. Что благодаря удвоенному жалованью, можно гораздо быстрее накопить на последний взнос…
Внезапно, как никогда ярко, я увидел себя на белом прогретом песке, под скалой, на мне не было тяжелого скафандра, жесткий воротничок мундира не натирал шею, мои голые ноги купались в прибое, а рядом покачивались качели. На качелях оставила тунику любимая женщина, я высматривал ее смеющееся лицо среди пляшущих бликов на поверхности океана, она смеялась и манила меня в воду…
Наш участок земли, самой престижной земли на планете, вдоль берега океана, закрытый силовым полем от соседей. Наш частный пляж, фильтрованное море и оплаченное солнце триста двадцать дней в году. Доставка любых товаров подземным монорельсом, послушные гибриды-уборщики и полное уединение в сорока милях от мегаполиса…
Еще десять тысяч ауреев – и последний взнос будет уплачен. Я до боли зажмурил глаза. Если я уцелею сегодня, Бета Морганы выполнит свою часть контракта.
Планета, где сбываются мечты.

39
МЛАДШИЙ СТРЕЛОК

Не говори своему другу того, что не должен знать твой враг.
А. Шопенгауэр

– …и в этот светлый день, когда вы снимаете серую тунику кадета и облачаетесь в свою первую тогу, пока еще с одной узкой пурпурной полосой…
– Селен, после построения зайдите ко мне.
– Да, господин центурион.
– …сегодня тот день, когда никому из нас не стыдно слез. Мы со слезами смотрим в зенит, на звездный штандарт сената, на знамя конфедерации, на знамя свободы и нового порядка, знамя истинной демократии, которую мы, легионеры, призваны нести по всей планете…
– Кадет Селен по вашему приказу прибыл!
– Вы уже не кадет, а младший стрелок. Как ваше настроение? Вы по-прежнему не хотите подавать документы на второй цикл? Ведь у вас отличные показатели. Я лично готов дать вам рекомендацию.
– Господин центурион, мне известно, что вы получили офицерское звание не потому, что окончили второй цикл академии.
– Гм… да, это так. Но мой случай – скорее исключение. Когда я закончил академию, шла война за острова. Если вы полагаете, что во время боевых действий легче получить офицерское звание, то вам следует запросить списки личного состава моего курса. Многие погибли в первые же дни…
– Господин центурион, тем не менее, именно этот путь мне кажется единственно разумным. Если командование сочтет нужным, меня повысят в должности и звании.
– Но это же… – Начальник курса походил взад-вперед по лоснящемуся, вытертому ковру приемной. Сквозь открытые окна было слышно, как на плацу синхронно грохают прикладами второкурсники, разучивавшие парадное построение к следующей присяге. – Это очень благородно, и я бы сказал – романтично, но…
– Вы хотели сказать, господин центурион, что это большая глупость? – Младший стрелок Селен не отводил преданного взгляда от кокарды на фуражке начальника. – Вы абсолютно правы, господин центурион. С точки зрения многих – это глупость. Но разве глупостью можно назвать решение легата о присвоении вам офицерского звания, когда вы взяли командование на себя и сутки удерживали бункер на острове Корса? Разве это глупость, когда офицерские звания присваивают за героизм?
Центурион сам не ожидал, что способен краснеть. А почувствовав, что краснеет, разволновался еще больше. Определенно, этот мальчишка… либо сгинет на запрещенной дуэли, либо пойдет очень далеко.
– Селен, поскольку ваша учеба на моем курсе закончена, я могу себе позволить маленький совет. Не делитесь так открыто мыслями, даже с человеком, которого уважаете или которому симпатизируете. Не говорите другу того, что сказали мне сейчас.
– Я понял, господин центурион. Но вы же сами…
– Оставим в покое мою судьбу, Селен. Вы сделали выбор, я его уважаю. Поймите только одно – вам и вашим сокурсникам повезло. На планете царит мир. Относительный мир, конечно. Кое-где наши военные базы находятся в режиме оранжевой тревоги, но настоящей войны нет. Это огромная заслуга сената, это огромная заслуга нашей великой демократии! Возможно, вы получите назначение на дрейфующую базу на Альфу Геркулеса или на одну из планет Морганы. Все это достаточно тихие, безопасные места, где вам не суждено проявить личное мужество. Мне искренне жаль, что вы приняли такое решение. Ладно, можете идти.
– Господин центурион, разрешите вопрос?
– Слушаю вас.
– Вы расконсервировали свою детскую память, когда отслужили три контрактных срока?
– Нет. Естественно, нет. А почему вас это интересует?
– Иногда мне снятся неприятные сны… я жаловался в лазарет. Это как будто…
– Я знаю, Селен. Знаю о ваших снах и о снах всех трехсот кадетов вашего курса. Это атавистические всплески, они не должны вас пугать. Такое происходит часто. Слава Юпитеру, что мы консервируем память, иначе она не давала бы нам спокойно служить сенату и конфедерации.
– Господин декурион, а если случайно?.. Я хотел сказать – бывает же, что расконсервация наступает в результате контузии? Нам никогда не говорили, возвращается ли такой человек в строй?
– Крайне редко, но бывает, – сурово кивнул центурион. – Один случай на три тысячи. В боевых условиях бывает чаще… Таких ребят можно пожалеть. Вспомнив грязное детство, забулдыг-родителей и прочие сопли, легионер разом теряет все навыки, которые мы в него вбили. Селен, вы мне напомнили одну древнюю легенду. Кажется, это национальный эпос южных славийцев, но я могу ошибаться. Что-то о глупом отце, у которого была счастливая семья и много дочерей, но он, дурак выпросил у колдуна сына. Этот сын потом обернулся волком и забыл свой дом. Волка обложили егеря, и отец его мог спасти. Требовалось всего лишь вернуть волку память о доме, и отец спрятал бы мальчишку под печкой…
– Что было дальше? – с искренним интересом подался вперед младший стрелок. На его рукаве блестели новенькие, только что нашитые шевроны. – Я никогда не слышал такой странной сказки.
– Дальше – точно не помню, но, кажется, ничего хорошего, – нахмурился начальник курса. – Кажется, дурень-папаша пожалел волка, сказал волшебное словцо, и егеря тут же застрелили его сына. Потому что оборотень вспомнил дом, расплакался и забыл все, чему научила волчица. Забыл, как прятаться, как уходить от погони и как драться. Так что… нам дано что-то одно, вы согласны, Селен?
– Конечно, согласен, – вытянулся младший стрелок. – Зачем солдату и гражданину личные сопли детства, когда нам в академии подробно и качественно преподают историю?

40
ЭКСПЕРИМЕНТ

Когда я чаял добра, пришло зло; когда ожидал света, пришла тьма.
Иов 30:26

Шлюз научного центра оказался пустым, как я и предполагал. Внутри он походил на пустой короб, в левом углу которого помещались три пустых вездехода и вагончик с ремонтным оборудованием. Перед полукруглым люком, ведущим в тамбур стерилизации, я сообщил клибанариям свое решение. Нам придется спешиться, иначе мы не протиснемся под низкими сводами тамбура. Шагатели оставим в запертом тамбуре, снимем с них оружие. Тяжелую картечницу и огнемет понесем поочередно. Если понадобится помощь Хоботу и ребятам, Деревянный вернется и рванет в госпиталь.
Мы вчетвером осмотрим административный корпус. Если все четыре этажа окажутся пустыми, мы снова соберемся вместе и отправимся на энергостанцию. Дальше будем действовать по обстоятельствам.
Почему я разделил декурию именно так? Почему я оставил возле себя этих двоих, поведение которых меня настораживало? Один – резкий, иногда чертовски жестокий, даже к товарищам. Другой – слишком рассудительный, но тормозной, удивительно, как он закончил академию. Впрочем, начальник курса как-то жаловался, что вербовщикам приходится все тяжелее, особенно на других планетах. Ведь ни для кого уже не секрет, что аномалов давно вербуют не только в странах конфедерации, и не только на Тесее. Мы внешне слишком разные, чтобы всем быть благородными тесейцами.
Иногда я думаю, как это замечательно, что при поступлении мы сдаем на хранение лишнюю память. А интенсивный языковой гипнокурс уравнивает всех нас в правах. Мне и самому не слишком по нраву всякие смуглые или красноглазые личности, вроде погибшего Рыбы, пусть хранят боги его душу…
Покинув шагатель, я почувствовал себя беззащитным, как новорожденный котенок. На нас не должны были напасть, по крайней мере, в ближайшие минуты. Я вообще не ощущал сквозь толстые стены чужой мозговой активности, но это ничего не значило.
Старухи с хвостами не имели мозгов. Это не помешало им убить нашего Рыбу.
– Бауэр, возьми огнемет.
– Понял, исполняю.
– Мокрик, забери у Деревянного одну из картечниц, ему столько не надо. И гранаты.
Мы пристегнули оружие. Мокрик провел перчаткой по закопченной поверхности опознавательной пластины. Аварийная подсветка работала. К счастью, внешний контур не требовал специального пароля, люку оказалось достаточно идентификатора, вживленного в запястье скафандра. Автоматика комбината честно служила белому человеку.
Створка уехала в сторону, и мы вошли.
Шлюз заполнился дезинфицирующим раствором, затем жидкость с ревом всосало в трап, после нее с потолка полилась пена. Я вовремя вспомнил, что это надолго, и потому решил отвлечь парней полезной беседой.
– Мокрик, что ты там говорил насчет местных и неместных? Ну, ты вроде уверен, что туземцы не убивали патруль?
В эфире кто-то гнусаво захохотал.
– Господин декурион, пока не могу точно сформулировать, – Мокрик противно грассирует и плюется в собеседника, но сейчас-то он, к счастью, плевал в свое отражение в шлеме скафандра. – Однако налицо отсутствие целесообразности…
Кто-то из ребят фыркнул, нас ведь слушали все, но я приказал заткнуться. Мокрик вечно трепался, как будто читал наизусть учебник по философии, но среди его словесного дерьма порой попадались перлы. Я ведь тоже не такой медведь, каким иногда пытаюсь казаться. Я знаю, кого следует слушать, а кому лучше заткнуться.
– Отсутствие целесообразности, – повторил младший стрелок Бор. – Я хотел бы подчеркнуть, господин декурион, что логика и целесообразность в данном случае – разные понятия… Нападение на комбинат и научный центр могло быть лишено логики, с нашей точки зрения, но не с точки зрения местных. Их атака вполне могла быть оправдана причинами, о которых поселенцы даже не подозревали. Помните, например, как туземцы на Гамме Октавии вырезали несколько поселков после трех лет мирного сосуществования? Только потому, что у них наступил цикл жертвоприношения.
О трагедии на Гамме Октавии я прекрасно помнил. Там погибли двое моих старших товарищей по академии. Туземцы выкапывали коренья, пели песни и разрисовывали воздушных змеев, а всевозможные дурочки, студентки из университета искусств, слетались толпами, чтобы повосторгаться таким неожиданным сплавом или стыком искусств; понятия не имею, как правильно обозвать! Как же, удивительно раскрашенные змеи из страны Поющих Обезьян, расположенной на вулканическом архипелаге среди горячих морей! Невероятные узоры улыбчивых дикарей, яркие краски на самодельной бумаге, да и сами поющие обезьяны во влажных лесах…
Когда прошло три года, улыбчивые аборигены начали подготовку к красочному празднику. Оказалось, что раз в три года они чествуют Великого змея, того самого, ради которого они и запускают по ветру свои бумажные творения. Это известие осчастливило творческий мир. В горную долину, где готовилось торжество, ринулись сотни гражданских бирем с вдохновленными этнографами, антропологами и знатоками народных ремесел на борту.
В первую же ночь праздника Великого змея аборигены вырезали почти сотню студенток, художников, языковедов и прочих увлеченных личностей, это не считая персонала туристической базы и жителей агропоселков, изучавших поющих обезьян, которые совсем не обезьяны…
Я понял, на что намекал Мокрик. В городе Мясников тоже вчера могло начаться какое-нибудь приятное торжество, неизвестное нам.
Например, ночь хвостатых бабушек. Или ночь саблезубых цапель, питающихся человеческим мозгом…
– Эй, Мокрик, ты пытаешься оправдать этих уродов? – недобро окрысился Бауэр.
– Я их не оправдываю. Но у них, скорее всего, свои представления о добре и зле. Убивая наших антропологов, туземцы искренне верили, что творят добро.
– Командир, – позвал Деревянный. – Тут у меня хиленькая гипотеза насчет всех этих шуток. Как тебе такая мысль – чрезвычайно сильный очаг. Источник удален на десятки миль. Или сотни.
– То есть чертова планета придумала, как сопротивляться стационарным органам?
– Волкарь, я тоже не сторонник всей этой болтовни о «предразумной коре». Никакой разум не развивается без хватательных конечностей, это очевидно…
– Это очевидно всем, Деревянный, кроме академиков из Бюро развития. Но если в магме не прячутся коварные планетарные мозги, кто послал этих птиц?
– Волкарь, я пробежался по каталогу. Вчера в двадцать ноль три филиал Бюро в городе Висельников внес в каталог новый каприз, по классификации Марка Назона «Т-16»…
– Ого! Уже шестнадцатый в литере «Т»!
– Да, шестнадцатый. Но такого, как сегодня, раньше не было. В других городах мы быстро находили зачинщиков.
– Договаривай. Ты намекаешь, что мы ищем не там, где надо?
– Ты как-то подобрал верное слово, командир. Эксперимент. Короче, мой диагноз очень простой. Это не глюк, не дрессированные птицы с болот, и даже не каприз! Похоже, кто-то исследует, как долго мы протянем…
Я открыл рот и снова закрыл. Потому что… Кто их разберет, чем занимались тут умники из академии? Что они тут делали, на Бете Морганы, помимо добычи цезерия? Наверняка, они тоже были уверены, что несут свет, а чем все закончилось?
Экспериментаторы…
Я устал ждать, пока охранные системы комбината просветят нас своими лучами. Наконец, последнее чистящее средство навело глянец на наших скафандрах и словно нехотя, отъехала створка внутреннего люка.
Перед нами расстилался уютный холл, выдержанный в светлых пастельных тонах. На стенах – картины, на полу – мягкий ковер. Диваны, зеленые огоньки трех рабочих лифтов, подсвеченные указатели лестниц, изящная стойка администратора. Над стойкой – шесть объемных светящихся экранов, на которых постоянно менялись изображения помещений. Я успел увидеть внешний шлюз и дымящийся шагатель с погибшим клибанарием посреди аллеи.
– Командир, здесь нормальный воздух. Можно снять шлем? Вся рожа потная, – пожаловался Деревянный.
– Разрешаю, – ответил я. – Бауэр, проверь лестницы, Деревянный – следи за лифтами, Мокрик – посмотри за стойкой.
Бауэр ушел влево. В углу холла, за диафрагмами лифтов, находились две самые обычные двери, ведущие на лестницы.
– Отрыжка кита… – поперхнулся Мокрик. – Господин декурион, тут такое…
Мы не могли увидеть это сразу. Под стойкой администратора, обняв ножку своего вращающегося кресла, скорчилась мертвая девушка в комбинезоне охраны. В нее никто не стрелял и никто не выклевывал ей мозги. У охранницы даже не отняли штатное оружие. Я не сразу понял, что с ней случилось.
– Селен, ее сломали пополам. У нее позвоночник торчит сзади…
– Не трогай ее. И прекрати меня звать по уставу. Называй меня Волкарь, понял? Уже можно, младший стрелок.
– Ясно, гос.. Волкарь. Волкарь, смотри, тут все на месте. Сигареты, часы, ключи от процессоров…
– Да-а… – протянул Бауэр. – Видимо, тот, кто это натворил, не нуждался в ключах.
– Эй, что там у вас? – издалека спросил Хобот. – Мы нашли госпиталь, все тихо.
– У нас порядок, – сказал я. – А ну-ка, замолчите все.
Я следил за сменой картинок на экранах и надеялся услышать хоть кого-то из третьей декурии. Хоть один голос. Картинки безучастно менялись.
Пустые лестничные клетки.
Пустые диспетчерские.
Пустые лифты.
У меня складывалось впечатление, будто мы отстали от времени. Вторая и третья декурия начали операцию позже нас, но каким-то образом мы шли по их следам. По следам мертвецов.
– Мокрик, проверь – с этого рабочего места можно войти в местную сеть?
– Командир, на обеих лестницах – чисто, – доложил Бауэр. – Но тут есть кое-что… Посмотри сам.
– Чуть позже.
Тот, кто угробил девушку-администратора, был не только силен, как портовый кран, но еще и дьявольски быстр. До сих пор мы справлялись легко, если не считать бедного Рыбу. Справлялись, потому что реакция обученного легионера в три раза выше реакции среднего человека.
Но этот парень, ломающий позвоночники, мне не нравился.
– Командир, руку не чувствую, – пожаловался Гвоздь.
– Потерпи, сейчас тебя починят.
– Селен, Селен, слышите меня? – ни с того ни с сего в эфире объявился центурион.
– Я – Селен. Находимся в научном центре комбината… Медь, ты слышишь? Медь?!
– В сеть я вошел, – пальцы Мокрика быстро поглаживали шары клавиатуры. – Командир, тут все локальные узлы наперебой кричат о сбоях систем. Перегревы, остановки вентиляторов, прорывы воды…
– Это нас не касается. Запроси о наличии живых людей в здании!
– Селен, это Медь! Слышишь меня?! Бросай комбинат, иди на соединение со второй декурией. Они попали в засаду… азимут… Приказываю… на аллею Полковников…
– Второй декурии больше нет, – отозвался я.
– Селен, не слышу! Селен, что ты говоришь?..
– Вас понял, направление – аллея Полковников, – подтвердил я и выключил дальнюю связь.
Бауэр и Деревянный переглянулись.
– Госпо… Командир, здешняя система не разбирает, живые люди или нет, – поднял глаза Мокрик. – Она может искать по двум критериям – или маячки, вшитые в браслеты, или датчики движения. Если судить по маячкам, то в этом корпусе находятся десять человек. Но они не обязательно живы.
– А нас система видит?
– Да, нас она выводит со значком «гость», без личного номера.
– Значит, кроме нас – еще где-то шестеро.
Мои парни, как завороженные, уставились на экраны внутреннего слежения.
Пустые пролеты металлических лестниц.
Пустые коридоры.
Пустой монорельсовый вагон.
Пустая библиотека.
– Мокрик, теперь проверь по датчикам движения.
Я уже догадывался, что он скажет. Еще до того, как на центральном экране начал плавное вращение полупрозрачный костяк научного корпуса, я знал, что цифры не сойдутся.
– О, дьявол! Командир, в холле четверо, это мы. Кроме нас еще двенадцать движущихся объектов… Нет, тринадцать. Из них только четверо сопровождаются личной информацией, имена, номера и все такое…
– Это значит?..
– Волкарь, ты должен это видеть, – Бауэр придерживал ногой дверь, ведущую на лестницу.
Я выглянул. Двумя пролетами ниже, под уровнем аллеи Полковников, располагались технологические этажи научного центра. Стальная стена там была разворочена, пролет лестницы болтался, повиснув на перилах. Сквозь здоровенную дыру вполне мог пролезть шагатель. С той стороны дыры виднелись рельсы и груда рассыпанных ящиков.
Все понятно. А мы, идиоты, мылись в шлюзе, пока сквозь пролом входил и выходил кто угодно. В то же время я прекрасно понимал, что хилые туземцы, которые не могли вскрыть даже консервную банку, не смогли бы пробраться на комбинат.
– Это значит, командир, – Бауэр ухмыльнулся и взвалил на плечо огнемет, – что девять подвижных объектов – не люди.

41
ДОМИК У МОРЯ

Мужчина любит игры и опасность, поэтому ему нужна женщина как самая опасная игрушка.
Ф. Ницше

…Слева песок и справа – песок, изумительного золотого оттенка. Он просачивается сквозь пальцы и смеется тысячами крошечных золотых улыбок. Песок обнимается с лазурной морской гладью, до самого горизонта неспешно катятся тягучие, прохладные волны. Немножко пахнет водорослями, но не тухлятиной, а свежо и приятно…
Скрип качелей, гортанные крики чаек.
Волкарь обернулся на звук и вынужден был задрать голову. С огромной серой скалы, постукивая, летел камешек. На самой вершине, у края, приютился сказочный домик, именно такой, о котором он мечтал. Не слишком маленький, но и не роскошная вилла. Весь увитый виноградом, крыша из настоящей керамической черепицы, блестящие окошки, фонарик у дверей. Рай для ветерана, заслужившего уединение, после жилых сот на дрейфующих базах, после ревущих вонючих мегаполисов, после трехъярусных казарм в чревах боевых кораблей…
Подле низкой ажурной оградки начиналась крутая лестница, ведущая вниз, к пляжу. Ступени были из редкого камня – молочного порфира с золотыми блестками. У Волкаря мелькнула мысль о пластике, который умело выдают за драгоценный порфир, но оформить мысль он до конца не успел…
Помешали качели.
Они находились буквально в трех шагах. Именно такие, о которых они мечтали с Клавдией. Высокие круглые столбы, перекладина, скрипучие подшипники, блестящие цепи, широкая, прогретая солнцем скамья. На деревянной некрашеной скамье лежала женская туника. Все так трогательно, под старину. Наверху, в доме, тоже все оформлено под старину.
Лица нежно коснулся порыв ветра, качели скрипнули, края цветастой туники приподнялись. Под скамьей качелей, в ямке, блеснули застежки сандалий. Она была где-то здесь, его женщина. Она скинула обувь и одежду, она играла с ним…
Волкарь приложил ладонь козырьком к глазам. Солнце вальяжно почесывало бирюзовую шерстку моря, точно хозяин, играющий с развалившимся псом. Здесь все принадлежало им одним, и больше никому. Причин волноваться не было, но он почему-то волновался. Волкарь никак не мог вспомнить что-то крайне важное, но вспомнить было необходимо до того, как Клавдия вернется.
Что-то плохое приближалось.
Здесь все принадлежало им. Посадочная площадка, подземный гараж на две монеры, ботанический сад, плодоносящий виноградник, домик для гостей, детский спортзал, зимний бассейн, винный погреб…
Волкарь увидел ее, и все повторилось.
Женская фигурка в мокрой от морской воды, длинной нижней рубахе. Белая ткань так плотно облегала тело, что скульптору, захоти он поработать здесь, не пришлось бы раздевать свою прелестную модель. Женщина стояла спиной на камне, у самого края скалы, волнорезом выдающейся в море. За этим волнорезом начинался другой участок, принадлежащий такому же ветерану конфедерации, заслужившему его в боях за свободу и порядок.
Женщина смотрела на море. Черные вьющиеся волосы, отяжелевшие от воды, раскинулись узкими прядями по красивой спине. Ленивые волны захлестывали голые пятки, солнце краешком золотого луча водило и водило по точеному изгибу фигуры, словно не в силах оторваться от совершенства…
– Клавдия? – Волкарь поперхнулся.
Ноги застревали в раскаленном песке, но он упорно вытаскивал их.
– Клавдия? – Ему показалось, что звуки не слетают с губ, как это витиевато и красочно описывают поэты. Звуки застревали, повисали у него на подбородке, как горькая слюна эпилептика.
То, чего он боялся, приближалось.
Женщина не оборачивалась. Волкарь подошел уже так близко, что под легкой влажной тканью рубахи различал темную полоску между ее ягодиц. Еще он видел золотую цепочку на ее бедрах, цепочку, с которой так любил играть, когда они лежали в полутемной спальне их дома, счастливые и уставшие…
– Пожалуйста, не пугай меня, – он попытался засмеяться, но смех тоже застрял, облепил рот противным клубком, похожим на перья мертвой птицы.
Очень медленно она начала поворачиваться. Роскошные черные волосы вздыбились под порывом ветра, и Волкарь никак не мог рассмотреть ее лицо. Волосы взлетели, хотя только что казались мокрыми и неподвластными ветру. Стройная фигурка поворачивалась, солнечный луч замер на кончиках ее торчащих грудей, вот уже стал виден расстегнутый ворот…
Все повторилось. Он вспомнил и закричал.
Она развернулась к нему окончательно; Волкарь пытался опустить взгляд, чтобы не смотреть ей в синее лицо, не смотреть на уродливый, кровоточащий шрам, протянувшийся от ее горла до паха, не смотреть в пустые закатившиеся глаза, в уголках которых гнездились черви.
Она повернулась, и кончики ее пальцев безжизненно повисли над пеной. Женщина не стояла на ногах, она была насажена на тонкий металлический прут, уходящий под воду. Как бабочка в гербарии или как… как жертва древней инквизиции. Прут пронзил тело и торчал изо рта, дважды прорвав горло, отчего казалось, будто изящный подбородок надменно вздернут…
Волкарь задыхался и отступал назад. Ему неистово хотелось развернуться и побежать, но тогда мертвец непременно прыгнул бы ему на спину. Женщина начала медленно поднимать руки. На ее пальцах не было ногтей. Волкарь распахнул рот, чтобы закричать, ибо только в крике еще оставалась толика спасения, но воздуха в легких не было, а захлопнуть рот он уже не смог, потому что плотная маска с трубкой перекрыла гортань, и только щелчок инъектора возле горла…

42
ХИЖИНА РЫЖЕЙ ЛО

Если ты смотришь в бездну, знай, что и бездна пристально смотрит в глубину твоей души.
Ф. Ницше

Девять подвижных объектов в здании. Что-то приближалось к нам. Что-то охотилось на людей. Мы могли сколько угодно убеждать себя, что охотники – это мы.
А еще меня раздражала болтовня наших парней, отправившихся на поиск госпиталя, но отключать связь не стоило.
– Волкарь, хирургический робот в режиме, начал обследование, – отчитался Хобот. – На нашем этаже два дохлых дикаря, застрелены из тазера.
– …Я могу обойтись без врача, почти не болит, – похвастался Карман.
– Ты придурок, – парировал Гвоздь. – У тебя два ребра сломаны и палец на ноге, не считая мелочей. Я тебя насквозь вижу! В любую секунду твое ребро может проткнуть легкое. Ляжешь рядом на стол, как миленький!
Карман забубнил что-то невразумительное, но я Гвоздю поверил сразу. Несмотря на жуткую рану, а у него, судя по всему, почти наполовину была перерезана рука, Гвоздь оставался среди нас самым сильным аномалом-диагностом. Жаль, что сам он не врач; я слышал, что еще на первом курсе академии Гвоздя прогнали через гипнокурс основ хирургии и убедились в его полной бездарности. Все, что он может, – это с радостью обнаруживать чужие болячки и сообщать во всеуслышание, кто что кушал на завтрак.
Где-то далеко Хобот стягивал со стонущего Кармана скафандр и укладывал его на стол.
– Волкарь, дай мне закрытую линию, – попросил Гвоздь.
Я выделил ему канал.
– У Кармана кровоизлияние, ребро пробило сумку перикарда, – сиплым шепотом осчастливил меня Гвоздь. – Волкарь, робот его не спасет, нужны руки человека. Нужна срочная операция, иначе ему скоро конец.
– Отлично! – громко ответил я. – Даже не надейся!
– Куда мы в первую очередь, командир? – поинтересовался Бауэр.
– В любом случае, начнем отсюда, снизу, – кивнул я. – Разделимся по двое. Я – с Мокриком, Бауэр с Деревянным. Встречаемся на узле связи. По плану, сразу за узлом связи находится арсенал и хранилище химреагентов. Нам необходимо убедиться, что там все в порядке. Помещения обходим по часовой стрелке.
Но ничего обходить нам не пришлось. Стоило нам выйти на лестницу, как территория научного центра кончилась. Дорогу нам перегораживала глыба из белого мрамора. Она врезалась в пластиковые плиты на стене, рассекала насквозь лестницу вместе с перилами и уходила в потолок.
– Командир, что это?
– Не знаю, – честно признался я.
– Это глюк?
– Понятия не имею. Мокрик, что там на карте? Мы можем пройти на узел связи другим путем?
– Да. Через площадку другой лестницы, там начинается коридор номер четыре.
Когда мы вернулись в холл, Хобот доложил, что в лазарете только один робот-хирург, и тот уже штопает уснувшего Гвоздя. И что хирург констатировал необычный характер повреждений, что-то вроде разжижения ткани, но руку вроде бы удастся спасти. Но испорчен морозильник, поэтому хирург срочно требует свежую плазму или кровь…
– Волкарь, тут не только морозильник пробит. Тут вся операционная в дырках, настоящий тир. Мы нашли дохлого медика, ему в рот кто-то напихал стекла. Парень отстреливался, но похоже… похоже, к нему подкрались сзади и откусили ноги. Хорошо, что робот-хирург у них был спрятан в выдвижном шкафу, он остался цел. Волкарь, дело идет к тому, что Гвоздя сейчас нельзя будить и отсоединять от системы жизнеобеспечения. Как нам быть?
– Пока оставьте с ним Кармана и проверьте второй этаж. Хобот, вот еще что… Кармана посадите и скажите, чтоб не двигался. Только идите вдвоем, ясно?
– Ясно, исполняю.
– Постой, – опомнился я. – Все в дырках, а где же трупы? В кого стрелял врач?
– Нет трупов, командир. Правда, тут след в коридоре, будто кого-то волокли.
– Храни нас Гера, – пролепетал Мокрик.
– И куда ведет след? – спросил я.
– Вниз, по второй лестнице. Отсюда не видно, но, кажется, именно там начинается тоннель, тот, что под прогулочной аллеей ведет к вам. У меня тут карты нет под рукой…
– Это он, – сказал Мокрик.
– Кто «он»? – тут же взвился Бауэр. Кончик голубого пламени на конце ствола уперся Мокрику в нос. С откинутым шлемом голова Мокрика, торчащая из чрева скафандра, казалась уродливо маленькой.
– Это Бирр.
– Бауэр, не направляй на соседа оружие! – зарычал я.
– Виноват… Волкарь, но какого дьявола он нас запугивает? Какой еще Бирр?
– Мокрик, оставь сказки при себе, а не то получишь по роже, – угрюмо пообещал Деревянный. Мы как раз вышли на площадку резервной лестницы. Мокрик напрягся, но сцепиться они не успели, потому что Бауэр нажал на кнопку раздвижной двери с надписью «Коридор № 4. Общий доступ».
– Волкарь… – я не узнал голос Бауэра. – Волкарь, погляди. Тут такое…
– Что там? Мокрик, прикрой мне спину.
Бауэр стоял перед полуоткрытой раздвижной дверью и смотрел куда-то вниз, почти полностью закрывая собой проем. Деревянный топтался рядом, сопел и сплевывал. Он взглянул на меня абсолютно круглыми глазами, подвинулся на шаг в сторону, и тогда я увидел это.
– Мокрик, прикрывай лестницу и лифты, – чисто автоматически повторил я.
Коридора номер четыре больше не существовало. За узкой дверцей переливался неяркий свет, из щели валили клубы сигарного дыма, доносился хохот и улюлюканье. По физиономии Бауэра пробегали алые и голубые сполохи. За дверцей распахнулась перспектива старинного ресторанного зала, причем выглядело это так, словно мы находились под самым потолком. Длинные зеркала, колонны, увитые гипсовым виноградом, тусклая позолота люстр, пламя сотен свечей, затемненная оркестровая яма, бронза инструментов и ослепительный блеск манишек. Оркестр то ли закончил играть, то ли только собирался начать, грохотал барабан, в полумраке что-то передвигали, звякали, неясный хор голосов словно расплывался, путался в табачном дыме и не достигал нас.
Не меньше пятидесяти футов высоты.
– Ты смотри, напасть какая… – сглотнул Деревянный. – Волкарь, это почище паллейских грибов. Как-то я обожрался…
– Вполне возможно, но это не грибы и не газ, – сказал я. – Датчики молчат.
– Тогда что это? И как нам пройти дальше?
Прямо под нами распахнулся занавес, расшитый звездами и силуэтами женских фигурок, над занавесом засияла неоновая надпись: «Хижина рыжей Ло». На глубокой, неярко освещенной сцене возникла девушка в черном, мгновенно встреченная овацией и звоном бокалов. Девушка распахнула черный плащ, вокруг рампы вспыхнули огни. Из шикарных кудрей танцовщицы торчали длинные рога, похожие на буйволиные, широко расставленные и покрытые позолотой на концах. Я никак не мог разглядеть способ крепления. Рога смотрелись настолько естественно, словно действительно выросли у нее прямо из черепа.
Позади танцовщицы, откуда-то сверху, на цепях опустился перевернутый крест. Четыре девушки, абсолютно голые, вымазанные красным, лавируя между столиками, через весь зал пронесли до сцены связанного мужчину в белом комбинезоне. Мужчина не сопротивлялся, его руки вздрагивали, на левом запястье я сумел различить медицинский браслет.
– Дьявол, он либо пьян, либо его накачали транками, – забубнил мне в ухо Деревянный. – Волкарь, это же совсем старик. Кто им разрешил держать на здешней базе таких развалин?
Я еще раз запустил программу контроля атмосферы. Лазарет скафандра подтвердил, что в воздухе нет посторонних газов и распыленных примесей.
– Командир, будем спускаться? – Бауэр облизал губы. – Я отсюда вижу продолжение коридора, вон там, за портьерой…
– Подождите. Не нравится мне это.
В рокот барабанов вплелась томная мелодия флейт и скрипок. Такая музыка могла кого угодно свести с ума. Словно ноет зуб, а тебе еще по этому зубу постукивают молоточком.
В центре зала пышная девица с голой грудью и венком на голове стояла в большой серебряной чаше, скрывшись по пояс в рубиновой жидкости. Она зачерпывала половником вино вместе с дольками фруктов, с хохотом обливала себя и разливала пойло по бокалам всем желающим.
– Мокрик, проверь дату составления схемы здания. Может, они тут совсем недавно затеяли какой-нибудь эксперимент со свертыванием пространства?
– Уже проверил. Этого зала на схеме нет. И нам его не обойти.
– Ты думаешь, им удалось оторвать в городе одну из тыкв с черной дырой внутри и протащить ее прямо в здание? – спросил Деревянный.
– Неплохая версия, – одобрил я. – Тыкву попытались вскрыть раньше времени, она взорвалась и сожрала половину здания. Тогда объясни, что значит этот спектакль?
Во мраке рукоплескали мужчины, я никак не мог рассмотреть их лиц. Мужчины возбужденно ревели, девушки стонали и подпевали флейтам. Большинство мужчин выглядели как актеры из позапрошлого века, все в черных сюртуках, с жабо или бабочками, с прическами, которые никто не делал уже лет двести, многие с лорнетами, с надушенными, нафабренными усами и эспаньолками.
Но были и другие – одетые в форму миссии, эти выглядели глубокими стариками. Мы с Бауэром заметили это и ахнули одновременно. У развалин за столиками дрожали руки и ноги, комбинезоны разлезались по швам, тощие скулы покрывали длинные слипшиеся бороды, глаза ввалились, вместо шевелюр сияли лысые черепа. Они стучали ножами по пустым тарелкам и отправляли в рот пустоту. Они чокались с хохочущими девушками, опрокидывали в свои иссохшие рты пустые бокалы и стряхивали несуществующее вино с потрескавшихся губ.
– Волкарь, а что если?..
– Что если это не видео, а глюк?
Я изо всех сил напряг извилины, сопротивляясь лживому зрелищу. Миновала долгая секунда, в течение которой я боролся с ложным восприятием, и ложь снова победила. Снова я видел в тарелках дичь, груды фруктов и сладостей, а ноздри щекотали ароматы духов и тонкие запахи подогретых вин.
– Командир, а почему это не может быть глюком? – оживился Деревянный. – Эти кретины в целях воспитания и интеграции вечно крутят дикарям гипнофильмы. Вот и попался фильм про старинный бордель, а теперь нам расхлебывать…
– Командир, давай я спущусь? – вызвался Бауэр. – Идти-то все равно надо.
Он был прав. Мы пришли не для того, чтобы сбежать, столкнувшись с первой же запертой дверью.
Чтобы вернуться в реальность, я попытался вызвать Хобота, но связь бездействовала. В принципе, я заранее догадывался, что глюк отрежет нас от эфира. Я бы отдал сейчас немало, чтобы взглянуть на циферблаты шестнадцати часов в кают-компании триремы, отражающие верное время на базах и в столицах конфедерации. Меня не оставляло поганое чувство, что время в городе Мясников вышло из-под контроля. Сначала – нас обгоняют вторая и третья декурии и успевают вступить в бой, хотя мы высадились раньше. Затем – нарушения связи и, наконец, – эти несчастные!
– Она его прикончит, эта ненормальная! Ты погляди, что она творит, сучка!
На сцене, тем временем, разворачивался кошмарный спектакль. К большому черному кресту приковали наручниками того самого старика в форме медицинского центра. Он весь трясся, голова его заваливалась набок, но прочие участники действа будто не замечали плачевного состояния своего ведущего актера. Одни девки дергались самым непристойным образом, другие потянули цепи, подняли крест, затем опустили почти горизонтально и разрезали на старике одежду.
Он был жив и что-то прокричал. И под мышкой у него красовалась татуировка с личным номером. Не такая, как у нас, с орлом конфедерации, а обычная татуировка гражданского спеца.
Оркестр заиграл пародию на танго. В полумраке кружились пары. Голые розовые ягодицы и черные сюртуки. Там падали, смеялись, визжали и хрустели битым стеклом.
– Командир, шарахнуть бы…
Меня передернуло от отвращения. Распятый человек походил на мумию, его ребра вздымались над желтым впалым животом, тощие руки и ноги тряслись, из беззубого рта капала слюна. Похоже, он ничего не соображал. Под грохот барабанов и дружный смех зрителей крепкая толстозадая девица что-то сделала с членом несчастного старика, чем-то полила или помазала. Член восстал, и под улюлюканье публики шлюха оседлала полумертвого любовника.
Чей-то глюк. Явно не плод воображения тупых фиолетовых горожан. Мне следовало бы немедленно предупредить начальство о страшном открытии. Если уродцы научились как-то выковыривать страшные картинки из памяти поселенцев, это означает… это означает, что с планеты надо бежать! Кто поручится, что у яйцеголовых ученых и техников на уме? А вдруг среди них найдутся скрытые маньяки, обманувшие карантин?..
В зале ударил гонг, к визгу скрипок добавились стенания охрипших труб. Морщинистая физиономия старца запрокинулась, на мгновение мне показалось, что я встретился с ним глазами…
Он был в сознании. И он улыбался, чтоб мне сдохнуть! Этому старому козлу явно нравилось то, что с ним проделывали. Он вовсе не страдал, напротив – он наслаждался побоями!
– Волкарь, разве это видео? – утвердительно спросил Бауэр. – Ты погляди, что они сделали с этим горемыкой! Что за эксперименты такие?
– Командир, можно я спущусь? – на сей раз, вызвался Деревянный. – Спущусь и доложу, что там за ерунда.
– Эй, что у вас там? – спросил Мокрик.
Меня здорово беспокоило, что я не ощутил глюк заранее. Обычно это хоть как-то чувствуется.
– Это бордель, – зашумел Деревянный. – Глядите, сколько там теток! Не, это все же видео…
Внизу, на блистающем паркетном полу, в котором отражалось пламя свечей, действительно появились женщины. Женщины, одетые в воздушные полупрозрачные платья, и женщины в вызывающих огненно-красных, декольтированных нарядах, и женщины, практически без ничего, лишь в туфлях, длинных перчатках и сетчатых чулках. Оркестр грянул какой-то безумный вальсок, внизу все дернулось и закружилось.
Я обдумывал то, что сказал Бауэр. Чтобы глюк родился в мозгу кого-то из поселенцев, да еще в защищенной зоне – такое не укладывалось в голове. Я не мог сообщить начальству, что лесняки применили против нас новое оружие. Эти мерзавцы научились копаться в чужих мозгах и, конечно же, среди десятков старых импотентов нашли хотя бы одного извращенца…
Который мечтал, чтобы его мучили юные рогатые создания.
Размалеванная девица с длинными рогами прошлась по столам и, развратно изогнувшись, уселась связанному старику на лицо. Цепи зазвенели, скрытый механизм пришел в движение, и крест стал медленно приподниматься над сценой, превратившись в качели. В руках у обеих мучительниц появились плетки. Сквозь пиликанье оркестра и вой публики мы не слышали звуки ударов, но, судя по багровым следам на дряблой коже, фурии лупили старика всерьез. Одна, оседлав его лицо, била плеткой по вывернутым рукам и позади себя, по жалким скачущим ребрам, а второй достались тонкие ноги.
Крест раскачивался, амплитуда все нарастала.
– Мокрик, проверь лестницу. Попробуем пройти выше этажом.
– Уже проверил, бесполезно, – у нашего умника на все был готов ответ. – Скорее всего, это действительно глюк. На один пролет выше я смог подняться, а дальше – все. Эта гадость расползается во все стороны. Даже не знаю, с чем сравнить. Как комок червей. Там, выше, вскрылись полы, а вместо двери в коридор торчит мраморная статуя.
– Командир, оно растет, – Бауэр потер перчаткой скафандра нос. – Что будет, когда оно заполнит все здание? Что будет с химикатами?
– Мы должны туда добраться… – Я подключил усилители. Вдали, в самом конце ресторанного зала, на уровне третьего яруса балконов, виднелся темный квадрат. Продолжение коридора.
Пелена словно сползала к границе сознания, высвобождая и цвет, и четкость, и звук, музыка лилась все напористей, я различал фальшивые вскрики пьяных скрипок. Я видел застеленные бордовой парчой круглые и овальные столы, уставленные бутылками и пепельницами, вокруг которых, в мягких креслах, раскинулись довольные мужчины. Я никак не мог рассмотреть лиц, только бесчисленные огоньки тлеющих сигар и трубок, только блестки перстней и искорки фольги, когда руки тянулись открыть очередную бутылку.
Девица в алом корсете, вихляясь, взобралась на стол и, двигая голым задом, принялась усаживаться на стоявшую бутылку. Зал радостно заревел.
Крест раскачивался все сильнее. Бородатый старик, полузадушенный дьяволицами, отчаянно дергал ногами и руками, но кандалы держали крепко. Обе девушки вскрикивали, приподнимались и опускались в унисон, и в унисон хлестали сморщенное тело плетками.
– Чтоб мне сдохнуть! – пробормотал Бауэр. – Командир, откуда тут такой глюк? Не могли туземцы такое занести.
– Готовь трос, – приказал я.
Похоже, нам предстояло внести в изучение Беты Морганы несколько свежих штрихов. Этот глюк был целиком украден из мозга мужчины, который посмотрел когда-то исторический фильм о фешенебельном публичном доме.
– Мамочки, – потер виски Деревянный. – Похоже, они научились вытаскивать нашу память!
– Не нашу, – тут же отозвался Бауэр. – Нам с тобой помнить нечего, кроме попоек на дрейфующей базе и марш-бросков по болотам. Эти фиолетовые ублюдки украли память у кого-то из инженеров миссии.
В лифтовом тамбуре пока все оставалось по-прежнему. Неярко светили лампы, сипло посвистывал воздух в вентиляционных коробах, где-то наверху звякала дверь. Мокрик честно держал на прицеле лестницу.
Ни звуков дикой оргии, ни табачной вони, но это ненадолго. Я уже не сомневался, что это новый вид глюка, и понимал, что он очень быстро растет. Со временем он сожрет все здание и примется за соседние. Если по глюку не ударят с орбитального органа, он прожует и растворит весь комбинат.
Это даже не смешно, хотя и символично. На миллионы Первой обогатительной компании вырастет самый крупный в галактике публичный дом. Вот только, как спасти оттуда людей?
– Командир, органы остались на шагателях. Нам нечем подавить очаг. Если только… швырнуть туда газовую гранату? – предложил Бауэр.
– Командир, наверняка, этот бред вытащили из башки того козла, что на кресте. Он мечтал о таких радостях и получил их. Гляди, как он тащится. Но он погибнет, и вместе с ним сойдут с ума другие. Если уже не сошли, – рассудил Деревянный. – Их как-то туда заманили. Смотри, они там подпрыгивают, они полностью утратили связь с реальностью. Трое, как минимум. Если мы их начнем травить…
– А что ты предлагаешь? – взвился Бауэр.
– Давайте попробуем его вытащить.
Оркестр запиликал во всю мощь. Полуголые женщины танцевали на паркете и прямо на столах. Одобрительный гул мужских голосов нарастал, над столами гуляющих компаний пылали толстые красные свечи в серебряных подсвечниках. Блюда, кубки и приборы тоже блестели, как серебро. Девица в чаше с вином засмеялась и высыпала себе на голову гору фруктов. На нас никто не смотрел.
– Командир, предлагаю спустить меня на тросе. Я зацеплю старого придурка, и вы выдерните нас обоих, – Деревянный горячо дышал мне в ухо.
– Господин декурион… можно мне взглянуть? – Мокрик подпрыгивал от нетерпения.
– Охраняй лестницу, – сказал я. – Бауэр, зацепишь трос за свой пояс и упрешься ногами в косяк. А я буду травить…
Посуда звенела, вино лилось водопадом, все громче доносились взрывы пьяного женского хохота. Я видел чьи-то голые ляжки и погрузившуюся между ними пятерню, видел, как внизу две девицы поливают себя ликером из высокой бутылки, широко раздвинув ноги, усевшись на корточки прямо посреди стола, а мужские руки из темноты поглаживают их зады.
Бауэр отодвинулся к противоположной стороне лестничной клетки, пристегнул трос карабином к поясу скафандра и уперся подошвой в ближайший угол.
– Волкарь, а здесь ничего не слышно и не видно! Вот чудеса…
Мужик на кресте вскрикивал после каждого удара плетки. Обе рогатые девки вскрикивали вместе с ним.
– Сюда не завозили баб, это точно! – оформил свои размышления Деревянный, застегнул снаряжение и встал на краю. – Мы бы знали, нас бы предупредили, верно?
– Деревянный, если у тебя возникнет малейшее сомнение, – стреляй, – я сунул ему свой тазер. – Нам надо проникнуть дальше, здесь остались люди.
– Если он не призрак, я его на счет «раз» вытащу, – пообещал Деревянный.
– Командир, может, швырнуть пару гранат, и не придется никого спасать? – предложил из коридора Бауэр.
– А проще всего – задвинуть эту створку и сделать вид, будто мы тут не проходили, – съязвил в ответ Деревянный. – Командир, мы не можем просто так уйти. Если очаг не задавить, он будет разрастаться, верно? Он будет расширяться, пока не сожрет все материальные объекты вокруг. Так вся миссия превратится в бордель…
– Командир, этажом выше – движение, – тихонько произнес Мокрик. – Там кто-то рвет ковровые покрытия.
Я задумался. Если плюнуть и уйти, очаг будет и дальше жрать здание, пока не сдохнет сам или пока его не размажут с триремы. Никто ведь не знает толком, что такое материальные глюки, за полгода их изучения ученые не продвинулись ни на шаг! Одно известно наверняка – в отличие от глюков обычных или фантомов, вроде той огромной вороны, эти материальные очаги крайне опасны. Они переплавляют любое неорганическое вещество во что-то новое, они расползаются, как метастазы, и с ними каждый месяц все труднее воевать. Если мы не вмешаемся, подлый глюк расплавит научный центр, обошедшийся сенату в миллионы ауреев…
Но идея бросать в центр очага гранату, не зная наверняка, есть ли там сотрудники миссии, мне не слишком нравилась. Нам требовалось точечным ударом уничтожить либо освободить мозг, виновный в представлении.
Мы договорились, что я буду стравливать трос, пока Деревянный не опустится прямо над крестом. Деревянный кусачками перекусит кандалы старика, прицепит его к себе страховочным поясом, который есть на каждом скафандре, и мы тут же, по его команде, потянем вверх.
Но вышло все гораздо хуже.
Деревянный, сотворив молитву, прыгнул вниз. Он пошел ногами прямо по белой мраморной колонне, и первые секунд пять все шло неплохо. Внизу продолжались буйные танцы, оркестр наяривал, я потихоньку стравливал трос, Бауэр кряхтел, но держал.
Деревянный опустился футов на десять и пропал. Трос ослаб, затем его резко дернуло влево. Так резко, что я потерял опору и упал на одно колено.
– Командир, держись!
– Я в порядке… Что за дьявольщина? Деревянный, слышишь меня?
Молчание. Писк новорожденных мышат, далекие ритмичные шорохи, словно лопата вгрызается в твердую землю и отбрасывает в сторону мерзлые комья.
– Волкарь, что с ним? – Бауэр тянул шею.
Трос оставался натянутым. Я уже понял, что допустил оплошность, что следовало сначала спустить вниз пустой крюк или нейтральный груз, или, действительно, кинуть гранату, но не боевую, а газовую.
– Его не видно, – признался я.
– Как не видно? – опешил Бауэр.
– Эй, что у вас случилось? – почти жалобно проскулил Мокрик.
– Стой, где стоишь! – приказал я.
Трос дернулся и заскользил вниз. Я снова увидел Деревянного, гораздо ниже, почти у самой сцены.
– Он на месте, – облегченно крикнул я и тут же пожалел о своей поспешной радости. Крик застрял у меня в глотке, иначе не скажешь.
Внизу снова веселились, оркестр наяривал фантазии на тему вальсов. Девицы соскочили со сцены и устремились в зал. Там образовалось что-то вроде хоровода, мужчины гоготали, размахивали бутылками, помогали голым девушкам взобраться на столы. Никто не обращал внимания на человека в скафандре, который болтался на спущенной с потолка железной веревке…
Он больше не упирался ногами в колонну, а висел вниз головой, раскачиваясь, как мертвец. Перед спуском он выполнил мой приказ, закрыл шлем и опустил забрало, поэтому я не мог видеть его лицо. Только кривое зеркало шлема, в котором отражались десятки огоньков.
– Деревянный! Старший стрелок Кадмий, ответь, чтоб тебе!
– Что с ним, командир? Он, вообще, живой?
Предметы в зале потеряли четкость. На мгновение мне показалось, что галдящий прокуренный ресторан опрокидывается сверху, грозя раздавить нас своим весом. Музыка стала тише, неоновые надписи размыло, словно я смотрел на них сквозь потоки ливня.
– Волкарь, глюк растет! Сюда уже лезет, гнида!
Я стоял боком к двери, поэтому не сразу понял, о чем мне кричит Бауэр. Глюк расширялся, сквозь дверь ближайшего лифта он просочился в коридор. Стену выгнуло, пластик треснул, из щели торчала капитель мраморной колонны. Лампы в коридоре тревожно моргнули. Мне показалось, что накренился пол.
С Деревянным произошла очередная метаморфоза. Он уже не висел на тросе, как дохлый червяк. Вроде бы я не выпускал его из виду, но не успел заметить, когда он успел опуститься на пол и взобраться на сцену. Он улегся прямо в скафандре на бородатого придурка, привязал его к себе и обнял, словно собрался делать со старцем любовь.
– Бауэр, тянем! Он захватил его!
Я зажал трос рукавицей, напрягся изо всех сил, Бауэр тоже схватился двумя руками. Сообща мы одолели первые дюймы. Мокрик глядел на нас из лестничного проема изумленными глазами.
Я никогда не сталкивался с таким нелепым глюком и совершенно не представлял, как стихия себя поведет. Стихия вела себя более чем странно. Мы отмотали первые два фута; глубоко внизу Деревянный в обнимку со стариком оторвался от пыточного креста. Кандалы рассыпались, крест опустел. Старик поднимался вверх и кружился, раскинув тощие конечности. Мне показалось, что не так давно его борода была намного темнее и короче. А сейчас она длинной белой сосулькой повисла, закрыв ему лицо.
Оркестр играл, но это были не разудалые мелодии ушедших лет, а скопище бредовых квакающих звуков. Зал ресторана сузился, искривился, стены выгнулись…
– И – раз! И – два! Держим, держим его!
Я перевел скафандр на максимальное охлаждение и все равно обливался потом. Бауэр скрипел зубами от напряжения. Он допустил огромную ошибку, когда попытался намотать трос на локоть. Потом он объяснял, что намеревался покрепче упереться ногами, но намерения своего так и не исполнил. Нас обоих рвануло с такой силой, что я мигом упустил только что отыгранные два фута, а Бауэра кинуло на меня, и трос дважды обмотался вокруг его плеча. Если бы парень не был в скафандре, руку бы наверняка перетерло до кости.
– Как твоя рука?
– Ничего, перелома нет. Пройдет… – Бауэр скорчил улыбку. – Волкарь, мы угадали, да? Смотри, глюк слабеет, точно по нему из органа шарахнули. Волкарь, кажется, мы захватили верного кадра, да?
– Да, кадр именно тот, – выдавил я, отвоевывая у глюка очередной фут.
Деревянный угадал верно. Чем ближе мы подтаскивали дряхлого медика к активной границе глюка, тем слабее становились фантомные искажения. Колонна в коридоре растаяла, в дыре торчало пористое одеяло утеплителя. Слова «Хижина рыжей Ло» слились в оранжевую полоску, паркетный пол ресторана потемнел, танцовщицы затихли, умолк шум голосов. Яркая цветная картина превратилась в убогий плоский набросок карандашом.
Но Деревянный не откликался.
Кое-как мы восстановили равновесие, и работа пошла более успешно. Мы хором вскрикивали, дергали трос, прижимались, наматывали дюйм за дюймом, но, когда Деревянный и старик очутились совсем рядом, глюк сыграл с нами очередную шутку.
– Назад! Волкарь, ослабь! Ааа-ах, отрыжка кита!
Я тоже уперся ногой в косяк, чтобы компенсировать нагрузку, выпавшую на долю Бауэра. Трос дернуло с такой силой, что я не устоял. Нога, которой я упирался в косяк, соскочила, и я едва не полетел вниз. Меня кто-то схватил поперек живота и удержал на самом краю.
Это был Мокрик. Как свойственно аналитику, временно переведенному для прохождения боевой практики, младший стрелок Бор одновременно совершил героический поступок, спасая своего декуриона, и грубое нарушение устава. Он бросил порученный пост и бросил на посту заряженное оружие.
Трос ослаб. Мокрик дернул еще раз, и мы вместе обрушились на пол. Бауэр стонал, обнимая левой рукой правую. Я никак не мог разглядеть, что же происходит там, внизу. Деревянный молчал.
– Командир, скорее, я его держу!
– Ах ты, проклятое племя! – Мы кинулись с Мокриком вдвоем, мне стало не до охраны тылов.
Бауэр скрежетал зубами, лежа на. боку, и одной левой удерживал Деревянного за поясной карабин. Мы навалились хором и с воплями втащили клибанария и его страшный груз на лестничную клетку. Затем мы несколько секунд дышали, как загнанные псы, и тупо рассматривали наш странный улов.
Деревянный не подавал признаков жизни. Мы отстегнули нашего товарища от старика и усадили в сторонке. Скафандр Деревянного выглядел так, словно его усердно полоскали в кислоте, а затем долго лупили по нему ледорубами. На нас смотрело закопченное тусклое зеркало шлема.
Бордель пропал.
– Командир… ты помнишь шифр его скафандра? Как его оттуда вытащить?
Деревянный умер. Его смерть я ощутил в тот момент, когда мы втащили его в коридор. Я всегда чувствую своих клибанариев, каждую их серьезную болячку.
– Не трогай его… пока, – сказал я.
– Смотрите, что это? – Мокрик указывал на второго «спасенного». Он тоже был мертв, и умер явно не сегодня и не вчера. Он походил на высушенный скелет. На обнаженном теле засохла кровь и нечистоты. Старик лежал ничком, Мокрик повернул его лицом к нам и задрал вверх левую руку.
– Спиши его номер, – приказал я. – Позже попробуем проверить, кем он тут работал.
– Кем он мог тут работать? – покрутил головой Бауэр. – Волкарь, ему лет девяносто, посмотри на его суставы.
Я ждал, что старик сгинет вместе с рестораном и шальными девками, но он не исчезал. Он был абсолютно материален. Зато очаг затягивался. За дверью не появился прежний удобный коридор, и, наверное, подумал я, никогда уже не появится. Пространство, отвоеванное глюком, очень быстро затягивала ржаво-бурая паутина нижнего города. Сквозь паутину я разглядел одну из кристаллических свай, вбитых на глубину в сотню футов. Кажется, свая уцелела, но многослойный каркас полностью растворился. Прямо под нами зияла дыра, в пустоту свисали обрывки кабелей, силовых оплеток и высыпались гранулы изолятора.
Я отстраненио подумал о том, что мы дышим внешним воздухом. Раз оболочка комбината разрушена, значит, внешний воздух проник в коридоры научного центра. Формально, атмосфера давно очищена, но проверить невозможно.
– Волкарь, так это он вызывал глюк? – допытывался Бауэр. – Он или все-таки лесняки? А что если этот дед вовсе не сотрудник миссии, а плод какого-нибудь эксперимента? А что если его притащили дикари? Может, они взяли его в плен полгода назад, во времена первых поселений, и специально накачивали наркотиком?
– Все может быть, – согласился я, у меня не оставалось сил спорить. И набрал шифр на браслете Деревянного.
Забрало свернулось, шлем пополз назад.
Мы молча смотрели на то, во что превратился череп нашего товарища. С пересохшего коричневого пергамента осыпалась седая труха.
– Отчего он умер? – шепотом спросил Бауэр, хотя и так все было ясно.
– Он умер от старости, – констатировал я и снова опустил Кадмию шлем.
– Нет! Почему вы меня не позвали?! Я знаю, что это такое, я бы сразу сказал! – взвился Мокрик. – Это темпоральная воронка, в городе Псов дважды случалось такое. Я читал отчеты.
– Ты имеешь в виду, что они… – Бауэр указал вниз, – попали в другой отсчет времени?
– Да. Скорее всего. Это явление описано профессором Кандидом Назием и пока не классифицировано как глюк… – Мокрик торопился быстрее все сказать и здорово заплевал нас. Шлем он снял, и ничто не сдерживало поток его слюны. – Они могли угодить туда случайно и моментально состарились. Им все еще кажется, что только минуту назад начались танцы.
– Чушь несешь, – неуверенно огрызнулся Бауэр. – Какого дьявола тогда мы не старимся?
– Напряжение времени нарастает незаметно, и здесь, наверху, может быть выражено не сильно. Это воронка, ускорение максимально в глубине.
– Не ты один умный, – сказал я. – Я тоже читал про город Псов. Кроме того, я там побывал, в отличие от некоторых. Воронки обнаруживали в спиральных ракушках, под поверхностью города. Но никогда – в зоне поселений.
– Значит, ученые доставили сюда молодую ракушку, – сделал вывод Мокрик. – Они ее вырастили, и…
– А может, это все-таки, глюк? – не унимался Бауэр. – Может, они лежат себе спокойно по койкам, и все это видят, и нас тоже накачали?..
– И мы тоже лежим по койкам? – закончил я. – И Деревянный спит в койке?
Меня преследовала кислая вонь шампанского, мокрого табака и распаренных в духоте человеческих тел. На обнаженного старикашку я не мог смотреть.
– Мокрик, как думаешь, почему они до сих пор не умерли с голоду?
– По мнению Кандида Назия, в темпоральной воронке возможны сразу несколько временных векторов. Сорок-пятьдесят лет пронеслись для них за последние восемь или десять часов. Но за восемь часов невозможно умереть от голода. Поэтому для тех, кто угодил в воронку, существует, как минимум, еще одно время…
– Это мне ясна, – кивнул я. – То время, которое они чувствуют привычным. Им кажется, что вечер в ресторане длится часа три.
– Наверное, так, – оживился Мокрик. – Но теперь я стал думать о том, что бы мы увидели, если бы открыли эту дверь часа три назад? Или, наоборот, через день?
– Ты идиот, – устало произнес Бауэр, массируя руку. – Деревянный погиб, чтобы мы могли идти дальше, а ты в загадки играешь.
Идти дальше. Я опять подумал, а не ошибся ли я в Бауэре. Его перевели из другой декурии, и он все время казался мне… каким-то диковатым. Иногда слишком жестоким, даже к своим. Порой мне казалось, что у парня не все дома. По идее, Бауэр должен был спросить, что нам делать с телом Деревянного. Но не спросил, ему важнее выполнить приказ. Что это – преданность легиону и сенату, или это черствость и презрение к друзьям?
Я смотрел на избитый скафандр Деревянного. Наверное, сначала время катилось ровно. Или он не замечал искажений. Он спустился и не нашел внизу никого, кроме этого старого осла, занятого онанизмом. Деревянный прикрепил его к себе, потом дернул и убедился, что время замерло. Сколько он так пролежал в темноте, пока не умер? Неделю? Месяц? Или ему казалось, что прошло всего несколько секунд? Деревянный ждал, пока мы его вытащим, и не заметил, что стремительно стареет…
Мокрик издал нечленораздельное мычание.
Я обернулся. Мокрик глядел на меня такими глазами, будто только что проглотил шуруп, и указывал стволом картечницы куда-то вверх.
Я услышал шорох. Поехал дальний из трех -лифтов. Возле створок внешних дверей засветилась панель с цифрами.
– Чтоб мне сдохнуть, – простонал Бауэр. Он спиной привалился к стене, левой рукой и коленом удерживая тазер, чтобы облегчить нагрузку на правую руку.
В пустом покинутом здании научного центра загудел мотор. К нам спускался лифт.
– А может, не будем его ждать? Ведь мы собирались туда, – Мокрик махнул рукой в сторону коридора номер четыре.
– Нет, уходить невежливо, – хихикнул Бауэр.
– Не стрелять, – сказал я. – Там может быть кто-то…
– Там кто-то есть… – нехорошо ощерился Бауэр. – Там непременно кто-то есть, командир. И я его встречу.
Он дослал снаряд, я сделал то же самое.
Лифт замер, и двери открылись.

43
ЧЕЛОВЕК С ГРИФОМ «АА»

Можешь ли веревкою привязать единорога к борозде, и станет ли он боронить за тобою поле?
Иов 39:10

Щелчок инъектора, шипение принудительной вентиляции.
– …Я же вам говорил – наблюдение снимать еще рано, – медик в халате гипноцентра, стоявший в изголовье капсулы, брюзгливо поджал губы и покачался на пятках. – Вы утверждаете, что он представлен к должности командира декурии, минуя академический цикл?
– Именно так, – собеседник медика, светловолосый человек неопределенного возраста в просторном свитере, с пристегнутым к запястью чемоданчиком, вгляделся в бледное лицо легионера. – Он один из лучших. Легат лично интересовался его здоровьем. Скажите, эти… эти всплески как-то можно блокировать?
Медик задумался. Сквозь толстое стекло капсулы черты лица старшего стрелка Селена казались странно искаженными, словно спящий легионер собирался заплакать. Мужчина в халате нажал кнопку, и массивное кольцо томографа снова заслонило от собеседников окошко капсулы.
– Смотря чего мы собираемся добиться, – вымолвил, наконец, врач. – Если комиссия будет настаивать на дополнительном курсе гипнотерапии, я поставлю свою подпись. Но с политической лояльностью, как мне кажется, дела обстоят и так неплохо… – Медик бросил быстрый взгляд на представителя отдела вербовки, тот не проронил ни слова.
– Вот смотрите, – медик повернул к гостю экран. – Все проблемы заключены… гм… скажем так, в эмоциональном слое. С этим человеком до консервации памяти произошло нечто экстраординарное. Кстати, он не тесеец?
– Тесеец, но эта информация закрытая.
– Я понимаю. Дело в том, что указанные нарушения как раз характерны для представителей иных планет, где… гм… где менталитет отличается коренным образом. Кстати, не в упрек вам, просто констатация факта. Последние три года таких парней все больше, количество отклонений среди не-тесейцев достигло двадцати семи процентов. Но данный случай интересен… Этот ваш Селен крайне болезненно реагирует на раздражитель, который как раз наоборот, должен успокаивать и расслаблять. Если мы медикаментозно задавим его тревожность, это не будет автоматически означать, что мозг принял мечту.
– Что же делать? Доктор, вы же понимаете, что, как всякий добропорядочный тесеец, и к тому же легионер, он не может жить без великой звездной мечты. Строго говоря, на этом держится наша демократия, наши свободы и наш порядок. Не мне вам это объяснять, доктор. Человек, потерявший интерес к великой тесейской мечте, становится опасен для общества. Молодой парень, который не хочет заработать на свой дом, на свой участок в престижном районе, на свою обеспеченную старость в объятиях прелестной жены, какой из него гражданин? Ему место, в лучшем случае, в палатках забастовщиков, но никак не в элитных когортах нашей великой армии. Доктор, ведь у других такие симптомы тоже встречаются, так? И вы с ними справляетесь. Либо вам удастся вернуть его психику в русло здоровых представлений, либо…
– Мы сделаем все возможное. Если бы мне удалось получить разрешение на дешифрацию его памяти…
– Доктор, это исключено.
Блондин подобрал со стола свой чемоданчик, коротко глянул на часы. Его улыбка походила на гримасу боли. Медик про себя в который раз подумал, что вербовщики не умеют нормально улыбаться. У них тоже наблюдаются серьезные проблемы с выражением эмоций, как будто им приходится постоянно сталкиваться с кошмарами наяву, и они боятся улыбнуться, чтобы кошмары не вырвались наружу.
А может, так оно и есть, подумал врач, а вслух сказал:
– В таком случае, позвольте вас спросить. Если мы оба признаем, что причина эмоциональной неустойчивости скрывается именно в детских годах, то что с ним будет, когда придет время расконсервации памяти? Как он сможет жить?
– Это исключено, доктор. У него в личном деле гриф «АА». Этот человек крайне опасен для конфедерации. Ему никогда не вернут память.

44
ПИЩЕБЛОК

В делах повседневных помнить о смерти и хранить это слово в сердце.
Дайдодзи Юдзана

– Меня зовут Маори Бирк. Доктор Маори Бирк. Не убивайте меня…
Невысокая стройная женщина лет тридцати, в комбинезоне химической службы, в ужасе скорчилась на полу лифта, закрывая голову руками.
– Она настоящая, – заявил Мокрик.
То, что она настоящая, я понял и так. От нее разило потом, рыбными консервами и страхом. Несмотря на это, она мне чем-то понравилась.
– Уберите пушки, – приказал я ребятам. – Эй, доктор, прекратите трястись. С вами говорит декурион Селен. Отборная центурия разведки Победоносного четвертого легиона. Не бойтесь нас, мы пришли, чтобы вас спасти.
– Я вам не верю, – женщина продолжала закрывать голову руками, но осмелилась посмотреть на меня. Короткая стрижка, красивые волосы, наполовину рыжие, наполовину – цвета созревших колосьев, татуировка на левой щеке, опухшие от слез уставшие глаза, искусанные губы. Ее грязный комбинезон был разорван в нескольких местах, кисти рук скрывались под толстыми резиновыми перчатками. В глубине лифта вертикально стояли два полиэтиленовых мешка, плотно чем-то набитых.
– Я не верю. Я доктор Маори Бирк. Не убивайте меня…
– Что-о?! Вы слышали, что я сказал? Доктор, мы пришли для того, чтобы вас вытащить. Не бойтесь, вставайте. Здесь только манипуларии, больше никого. Нет ни горожан, ни лесняков.
– Это очень плохо, – Маори Бирк внезапно отняла трясущиеся руки от лица, но не встала. Она привалилась боком к стене, в позе пьяного, который никак не может оторваться от забора, и внимательно осмотрела всех нас. – Так высадка десанта все-таки произошла? О боги, а мы так надеялись, что город вас не впустит…
Где-то высоко над нами с грохотом прокатилось что-то тяжелое, затем раздался такой звук, будто рвалось плотное полотнище. Доктор Маори вздрогнула.
– Вы на это надеялись?! Сколько вас здесь? Кто еще в здании, доктор?
– Я и… – Она замялась. – Я не знаю. Здесь есть еще две больные женщины.
– А как насчет стариков в борделе?
– Стариков? В каком борделе? – Маори Бирк повторила вопрос, как слабоумная. Потом ее взгляд упал на распластанную мумию с белой бородой, и женщина коротко вскрикнула.
– Я говорю о людях, угодивших в темпоральную ловушку. В черную дыру с прогрессирующим ускорением времени. Здесь же, на этом этаже.
– Храни меня, Гера… Это Хелеос Адонс, я его узнала. Но он… черт возьми, он состарился лет на сорок. Я ничего про это не знаю… – Вне сомнения, она говорила правду. – Впрочем, ничего удивительного. После говорящих деревьев и бабушек Помпея…
У меня что-то екнуло в животе. Я снова вспомнил, как опрятная старушка в льняном платье хвостом разрезала нашего Рыбу.
– Вы говорите о старушках с хвостами?
– Я их не видела. Их вроде бы придумал Помпей Лектор, начальник транспортной службы.
– Придумал? – изумился Мокрик, но Бауэр его опередил:
– И вы надеялись, что высадки не произойдет? После того как миссия передала сигнал о нападении?
– А это кто? – Женщина опасливо взглянула на истерзанный скафандр Деревянного.
– Это старший стрелок Кадмий. Он только что погиб. Он спас ваш научный центр от глюка.
Я посветил в дверь коридора номер четыре. Нижний город уже начал завоевывать пространство. Шпили, арки и пирамиды с шуршанием заполняли громадное опустевшее помещение.
– Это очень плохо, – мрачно повторила Маори Бирк. – Значит, это расползется дальше. Конец всему.
– Что расползется, доктор? Мы остановили глюк. Или есть еще один?
Она посмотрела куда-то вверх, словно прислушиваясь. На ее левой скуле, возле уха, наливался свежий синяк.
– Мы вас чуть не пристрелили, – разрядил атмосферу Мокрик. – Здесь есть еще живые люди?
– Есть, – сказала доктор Маори. – Но вам с ними лучше не встречаться. Если у вас есть возможность покинуть миссию, улетайте отсюда немедленно. И передайте своим, чтобы сюда не возвращались.
Мы переглянулись. У меня не нашлось слов, чтобы выразить свое недоумение.
– Доктор, вы не понимаете…
– Нет, это вы не понимаете! – вспыхнула она. – Вы и не должны понимать. Это стало ясно только сегодня. Я разговаривала с зелеными, даже они не могут справиться…
– Что?! Вы вступили в переговоры с лесняками? Значит, эти убийцы здесь, они прорвались в помещения комбината?
– Я не знаю, где они сейчас, – устало отмахнулась доктор Маори. – Наверное, сейчас они пытаются спасти уцелевших горожан в нижнем городе.
– Лесняки? Спасают горожан? – Я не верил своим ушам. – Доктор, что тут случилось? Командование не располагает никакими сведениями. Они вместе напали на комбинат?
Она вдруг подняла палец, словно прислушивалась. Затем схватилась за один из мешков и потащила его к выходу из лифта.
– Госпожа Маори, вы хотите воды? – Мокрик потянулся к ней с открытой фляжкой. Женщина остановилась и сделала несколько жадных глотков. – Пожалуйста, расскажите нам, что произошло. Вы первый человек, который знает правду. Госпожа Маори, снаружи масса трупов. Скажите, чем было вызвано нападение горожан? Комбинат разрушил их огороды? Или падишаха подговорили серые лесняки, как вы думаете?
Доктор Маори выдавила кривую улыбку.
– На комбинат никто не нападал.
Я почувствовал, что Бауэр сейчас не выдержит. Либо ударит эту бестолковую двухцветную наседку, либо расскажет ей много интересного и о ней самой, и о ее родне прямым солдатским языком. Бауэр открыл рот, но не успел ничего сказать. Нашу беседу прервали.
Все это время мы находились на самом дне широкого прямоугольного колодца. Вдоль стен его змеилась запасная лестница, по которой мы так и не отважились подняться, а через каждые десять футов, все выше и выше, торчали косяки желтых дверей, ведущих в холлы этажей. Изнутри научный центр казался гораздо больше, чем снаружи, но сейчас мне некогда было рассуждать о метаморфозах пространства, потому что к нам сверху прилетела оторванная человеческая рука.
Бауэр побелел и застыл с распахнутой пастью, но длилось это всего секунду, а в следующий миг он уже вкатился в лифт, оттолкнув Маори Бирк в глубину. Мокрик отскочил к стене и задрал вверх ствол картечницы. Я обнаружил себя стоящим вдали от лифта, под прикрытием ниши в стене. Я целился в покачивающуюся дверь третьего этажа. Рука прилетела именно оттуда.
Это была мускулистая, свежая мужская рука, вырванная из туловища в плечевом суставе. Она забрызгала нас кровью; на запястье сохранился кусок свитера, тонизирующий браслет с часами и кольцо на пальце. Вслед за рукой вниз из той же полуоткрытой двери полетел кусок кресла и верхняя часть белого комбинезона. Комбинезон упал мне под ноги. Чувствовалось, что его порвали вместе с владельцем. Мне вспомнилась девушка-администратор с вырванным позвоночником.
Маори Бирк вскрикнула.
– Что за черт? – оправился от первого испуга Бауэр. – Эй, доктор, что тут еще происходит?
Сверху донеслось глухое рычание, а затем – крайне неприятные, чавкающие звуки. С таким звуком крепкие челюсти могли бы впиваться в мякоть перезрелого персика.
– Не стреляйте! – шепотом закричала доктор Маори, хватая Бауэра за колено. – Это бесполезно, он убьет всех нас. Скорее, спрятаться можно только в зачарованной комнате!
– Кто нас убьет? – спросил я, хотя уже знал ответ.
– Бирр – Мохнатые лапы, – просто ответила женщина. – Вы поможете мне перенести еду?
– Зачем вам столько еды? – ужаснулся Мокрик, схватившись за мешок. Оба мешка весили не меньше сотни фунтов и были доверху забиты консервами.
– Я таскаю их сверху, прямо из баржи, – с виноватым видом призналась Маори Бирк. – Я вынуждена была сорвать замки. Сестричкам надо очень много еды.
– Сестричкам?
В эту секунду дверь на третьем этаже распахнулась настежь, и я увидел лапу. Лапу пещерного медведя, если бы пещерные медведи сохранились. Когти длиной несколько дюймов. Я видел лапу долю секунды, она тут же убралась назад, вышвырнув нам в качестве привета кусок человеческого туловища, на сей раз с руками, но без головы и ног. Мы еле успели отвернуться, чтобы не получить фонтан крови в лицо. Похоже, этот медведь твердо решил сделать из нашей лестничной шахты мусорное ведро.
– Я думал – после того, что стало с Деревянным, меня хрен удивишь! – Бауэр криво ухмыльнулся и присел для лучшего прицеливания. – Ну, давай же, дружок, покажись папочке!
– Оружие не поможет, его можно только заговорить, – доктор Маори заметалась между нами. – Поверьте, вы его только разозлите. В него стреляли уже тысячу раз…
– Да кто он такой? Очередной глюк? Мы сегодня на них уже насмотрелись…
Дальнейшие события показали, что мы еще многого не видели.
Бирр вынес на своих плечах двустворчатую стальную дверь и в мгновение ока очутился на лестнице. Из-за своих габаритов он застрял в проеме, это дало нам несколько лишних секунд.
Я сразу поверил, что этого парня не остановит даже разрывная мина. Кроме того, я его вспомнил. На дрейфующей базе видео вечно показывает забавные детские фильмы, показывали и этого здоровяка. Правда, в мультфильме он вел себя потише и был фунтов на триста полегче. Двери полетели вниз, мы еле успели отпрыгнуть. Бирр рычал, вертел головой, пытаясь стряхнуть с себя вырванный с мясом дверной каркас.
Он действительно походил на обезьяну, но только на первый взгляд. Бурые мохнатые лапы, заканчивающиеся внушительными когтями, волочились по земле. Впрочем, Бирр почти все время ими размахивал, ломая все, до чего мог достать. Левую лапу шерсть покрывала до локтя, вместо локтевого сгиба блестел металлический шарнир. Выше опять росла шерсть, и казалось, что это тело живого существа, но в плечевом сочленении дергался поршень, что-то лязгало и гудело, как у древнего механического автомата, каких показывают детям в музеях робототехники.
Вторая рука была именно рукой, точнее – гигантской розовой ручкой куклы, у которой даже пальцы не разделялись между собой. Впрочем, это не мешало Бирру рвать на части сотрудников миссии.
Пока он пропихивал в проем волосатый торс, в десяти местах сшитый нитками или скрепленный металлическими скобами, я через прицел рассматривал его рожу. Бирру повезло иметь два лица, он мог одновременно смотреть во все стороны. Переднее лицо, во всяком случае, мне оно показалось передним, не страдало избытком интеллекта. На толстой кожаной шее торчала мохнатая, выдвинутая вперед челюсть мифического чудовища, из ноздрей зачем-то валил дым, а в глазных впадинах вспыхивали багровые огни.
Бирра явно собрали по кускам. Он выдернул из пролома правую ногу, она оказалась жилистой, волосатой и заканчивалась птичьей лапой. В ту же секунду я скомандовал «огонь» и первый нажал на гашетку. Бирр повернул голову, с интересом изучая образовавшуюся в животе дыру, и тут я разглядел его второе лицо.
Скорее, не лицо, а свиное рыло. Рыльце Бирру досталось от куклы, изображавшей разудалого юного поросенка, но в данном случае поросенок страдал явными садистскими замашками. Он распахнул пасть, в которой поместилась бы моя голова вместе с шлемом, и издал дикий вопль. В пасти в три ряда росли абсолютно черные зубы.
Тут в голову Бирра угодил снаряд, посланный Бауэром. И пасть, и зубы исчезли, вместо них появилась дымящаяся дыра.
– Вам его не убить! – истерически повторяла Маори Бирк. – Какой ужас! Теперь он спустится сюда. Раньше я заговаривала его наверху. Вам его не убить. Вам его не убить…
Мокрик послал заряд тазера, я дал еще залп фугасом из картечницы. Я целил в ногу. Бирр спускался и распевал свои веселые стишки. Как он ухитрялся нам их транслировать по радио – неизвестно. Вероятно, хранил в башке сильный передатчик.
– Командир, ставлю бронебойный! – кажется, это кричал Баузр. Он с лязгом менял картридж своей картечницы.
Мокрик выстрелил и угодил исполину в плечо. Еще одна сквозная дыра и никакой реакции. Бирр выдернул из дыры вторую ногу. Эта нога когда-то принадлежала исполинскому кукольному ребенку, так же, как одна из рук.
Я нажал гашетку. Мой снаряд угодил ему в бедро; рвануло так, что мы все дружно отвернулись, чтобы не спалить глаза. Нога Бирра повисла на черной оплавленной нити. Он целиком выбрался на решетчатую площадку и покачивался как пьяный. Я был уверен, что без ноги глюк не сможет двигаться. Ведь раньше мы справлялись с капризами планеты достаточно легко…
Бирр пошатнулся и… полетел вниз головой, прямо на нас. Бежать нам особо было некуда, доктор Маори голосила, что надо прятаться в кухне, что там надежно, но мы к ней не слишком прислушивались.
Потому что огромная кукла, врезавшись башкой в бетонный пол, поднималась на ноги. Он разогнулся и стал выше нас почти вдвое. Дыра в мягком брюхе почти затянулась, отстреленная мной нога тоже приросла к туловищу.
– Не уйдешь от дяди Бирра… – пропела драконья рожа. Поросячье рыло еще не восстановилось, там шипело и булькало; видимо, в голове еще вовсю горели его кукольные мозги.
– Бауэр, бронебойным! – выкрикнул я. У меня, как назло, самых мощных зарядов не осталось. Лишний раз я пожалел, что не снял боеприпасы с шагателя Деревянного.
Рявкнула картечница. Бирра подняло в воздух и кинуло назад. Когда он врезался башкой в упавшую сверху дверь, я испытал почти чувственное наслаждение.
– Быстрее, быстрее! – орала Маори Бирк. Она подхватила свой мешок с консервами и волоком потянула к опущенному аварийному щиту с надписью: «Пищеблок». – Он сейчас встанет и порвет нас на части, а стрелять в него нет смысла, потому что в нем нет сердца. Можете умирать, а мне надо кормить сестричек. Еще не все потеряно…
Бирр вставал. Кумулятивным зарядом его почти порвало пополам.
– Мокрик, огнемет! – Я дослал фугас и выстрелил с колена. Уши заложило от грохота; казалось, сейчас все здание не выдержит тряски и рухнет нам на головы. В плечо я картечницу старался не упирать, там, под скафандром, давно разливался громадный синяк. Когда ведешь огонь из седла шагателя, отдачи практически не чувствуешь, а после каждого выстрела с рук проверяешь, на месте ли зубы…
Бирр дернулся и упал на колени. Я был совершенно уверен, что отстрелил ему птичью лапу. Еще пара точных попаданий – и мы разделаемся с этой гадостью.
Раздалось шипение; повесив на правое плечо ремень огнемета, Мокрик рванул вперед. Перед этим мы разбили выстрелами все лампы, в тесном квадрате лестничной клетки стало темно, поэтому струя пламени меня ослепила.
– Не уййдешшшь от Бир-ра!..
Грохнула картечница Бауэра. Сшитая черными нитками голова монстра завалилась набок, зато полностью восстановилось плечо. В этот миг я представил, как он нам всем выпускает кишки. Доктор Маори корчилась позади меня, зажимая руками уши.
– Доктор, отпирайте вашу кухню, скорее! Доктор, вы слышите меня?
Бирр вставал. Его драконья морда горела, плавился живот, мутными каплями стекала на пол пластмассовая рука, но он вставал. Горящая морда завыла, затем голова круто повернулась на сто восемьдесят градусов, и нам ухмыльнулась розовая, нетронутая и зубастая свиная личина.
– Сюда, за мной, – доктор Маори очнулась от ступора. – В пищеблоке он вас не найдет. Там заговоренное место…
Мокрик выступил вперед, готовясь ко второму огненному плевку. Он отвел взгляд на короткий миг, всего лишь поправил за спиной баллон, но Бирр как раз махнул меховой лапой, освобождаясь от обломков стальных поручней, упавших на него сверху. Мокрик успел отвернуть лицо, и груда покореженного металла ударила его в грудь. Скафандр спас его, но я тут же ощутил острую боль в груди и пониже левого локтя. Я ведь чувствую боль своих клибанариев.
– Бауэр, прикрой нас!
Тому не пришлось повторять дважды. Бирру оставалось до лежащего стрелка шагов пять, когда я выскочил в центр помещения, отпихнул упавшие перила и взвалил Мокрика к себе на плечо. Огнемет я потащил волоком. Доктор Маори уже подняла желтый аварийный щит. Перед нами возник небольшой коридор, освещенный уютным желтым светом, и в конце него – еще один опущенный щит.
Бауэр стрелял почти в упор. Пока Бирр собирал себя по частям, мы сообща задвинули за собой щит.
– Сюда, скорее! – Не давая опомниться, доктор Маори бегом повлекла нас дальше, ко второму люку. – Здесь наша кухня, а обе столовые наверху. Сестры… они больны, но вы не пугайтесь. Вам придется выдержать… гм, гм… неприятное зрелище. И, пожалуйста, не пугайте их. Я еще не оставила надежду их спасти.
Мы рухнули, не в силах разговаривать. Я поражался нервной системе этой женщины. Минуту назад она побывала в аду, а теперь снова щебечет.
– Доктор, на схеме здания указано, что на втором этаже – склад химических компонентов…
– За химию можете не волноваться. Когда все это началось, шеф приказал дезактивировать все процессы и уничтожить опасные штаммы.
Щит позади нас вздрогнул. Донесся рев и треск ломающихся стеновых покрытий. Доктор Маори в третий раз нажала на кнопку звонка. Отпирать нам не спешили. Я представил себе, что будет, если мы застрянем в узком тоннеле между двух запертых люков.
– Как ты? – Я повернулся к Мокрику.
– Ничего… – Он сделал бравый вид. – Хорошо, что шлем не снял… Рука, похоже, сломана.
– Маори, это ты? – в переговорном устройстве запел писклявый голос.
– А вы уверены, что болезнь ваших… сестричек не заразна? – опомнился Бауэр.
– Здесь у каждого своя болезнь, – непонятно выразилась доктор Маори. – Для вас точно не заразно. Сестрички рожают.
– Рожают? Нашли время, – сплюнул Бауэр.
– Вы снова не поняли, – с кислой миной отозвалась Маори Бирк. – Они действительно сестры, Венера и Агра, у них разница в четыре года. Они работали со мной в соседнем отделе, изучали строение города. И они не собирались рожать. У Венеры даже парня нет. Но они рожают постоянно, уже пять дней. Поэтому им все время нужна еда, я бегаю наверх и ворую для них консервы… Венера, открой, это я!
– Как это – все время рожают? – опасливо поинтересовался Мокрик. – Долго длятся роды?
– Подожди-ка, – перебил я. – Доктор, то есть, как это – пять дней?
Стало тихо.
– У Венеры и Агры это началось пять дней назад. Вначале они просто стали толстеть. Потом они растолстели так… Ну, вы увидите. А потом, когда Венера в первый раз…
– Одну секунду, доктор, – я попытался вернуть ее в нужное русло. – Я верно уловил? Неприятности в научном центре начались пять дней назад, но ваше начальство не стало бить тревогу?
– Пять дней назад начали толстеть сестрички. Возможно, произошло еще что-то, но я здесь не главный. Я выполняла свою работу, ясно? – Она глянула на меня с вызовом. – Три дня назад шеф поднял всех среди ночи. Он объявил, что в жилой зоне обнаружен глюк и в лабораториях водного синтеза тоже. Он сказал, что между отделами вводится карантин и что никак не удается оповестить военных. Прошло почти пять часов, пока мы поняли, что комбинат провалился в темпоральную воронку. Целиком, понимаете? Мы сигналили всем спутникам, а сигнал улетал в другое время. Объявили оранжевую тревогу, шеф послал три экспедиции наружу, и ни одна не вернулась…
– Сигнал просто отставал на три дня, – быстро подсчитал Бауэр.
– Вначале мы заперлись здесь из-за пищи, – доктор кивнула на стальной люк. – Мы сделали здесь…
– Зачарованную комнату? – подсказал Мокрик.
– Ой… а как вы догадались? – всполошилась женщина.
– Видел в кино.
Мы с Бауэром посмотрели друг на друга. Ручаюсь, в тот момент мы чувствовали себя, как два кретина, случайно угодившие на занятие по квантовой физике.
– Венера, открой мне! – Доктор Маори приложила ладонь к опознавателю. – Венера, это я. Не пугайся, со мной солдаты. Они настоящие солдаты, пришли снаружи.
Лестница сзади нас загрохотала, словно ее раскачивала свора взбесившихся обезьян.
– Венера, быстрее же! Я умоляю тебя, он уже близко.
– Ты не должна приводить чужих, – обиженно замурлыкала из переговорного устройства Венера. – А вдруг они принесут свои глюки?
– Венера, они не опасны, они солдаты без памяти. Открой нам скорее, или останетесь без еды. Я притащила два мешка, но один порвался, слышишь? Я нашла тебе целый ящик твоих любимых крабов, слышишь?
С лестницы донеслось тяжкое пыхтение, словно кто-то очень большой пропихивался в узкую калитку.
Наконец, второй люк откатился в сторону, и в лицо ударило зловоние. Мы увидели сестренок. Венера была невообразимо, гротескно толста, но она еще кое-как могла передвигаться. Она делала два шага и плюхалась на низкую тележку, которую специально катала за собой. Вместо одежды она сшила себе подобие столы из длинных оконных занавесок. Ее лицо выглядело отвратительно, как дряблая, покрытая сосудами картофелина. Кисть ее руки в обхвате могла соперничать с моим бедром.
Венера со страдальческим пыхтением заперла за нами дверь и тут же упала на свою тележку. Колесики жалобно скрипнули. Я узнал эту телегу. В нашей академии, в нарядах по кухне, я на таких же катал мясные туши. Очень удобно, прямо из-под весов – в мясорубку.
С Агрой дела обстояли много хуже. Сначала я даже не поверил, что это человек. С таким весом сердечная мышца долго справляться не в состоянии. Гора сизой плоти лежала на мокрой прорезиненной ткани в глубине цеха. Вокруг громоздились ящики из-под консервов, целые горы вскрытых упаковок сухого питания и походных супов.
Мы уложили Мокрика на единственный чистый настил. Оказалось, что это временная кровать доктора Маори.
– Бауэр, проверь все помещения.
– Исполняю.
– Не надо вам к ней подходить, – преградила нам дорогу Маори. – Вы ее напугаете.
Агра застонала.
– Хорошо, хорошо, успокойтесь, – сказал я. – Но мы должны проверить помещение. Куда ведут те двери, за моечной машиной?
– Там… – доктор Маори замялась. – Я вас прошу, не ходите туда. Там те… кого она родила. Клянусь, из кухни только один выход – на погрузочный пандус, но мы его тоже заблокировали щитом. Еще есть лифт для подъема продуктов, но шахту перекрыли три дня назад. Хотите бульону? Заварочная машина действует, можем согреть вам супа…
Я огляделся. Кухня выглядела достаточно надежной крепостью. Если бы не страшная вонь, здесь вполне можно было совершить небольшой привал. Чистая вода имелась, даже горячие напитки. Полно сухофруктов и галет, так сказала доктор Маори. Впрочем, судя по скорости, с которой Венера опрокинула в себя шесть банок крабовых консервов, на нашу долю осталось бы немного.
Венера прошлепала к выходу, приложила ухо к переговорному устройству. Воздух с клокотанием вырывался из ее необъятной груди.
– Маори, он доберется до нас… – пискнула она. – Я говорила – не пускай сюда чужих, он приперся на запах. Теперь он не уйдет…
– Командир, везде пусто, – доложил вернувшийся Бауэр.
– Парни, садитесь пока, короткий отдых. Мокрик, все время вызывай Хобота, понял?
Мы сняли с Мокрика скафандр, зашинировали ему руку. Кажется, у него треснула ключица, но я не был уверен.
– Маори, так они – настоящие солдаты? – прохрипела Агра. – Они заберут нас отсюда?
– Непременно заберем, – пообещал я. – Только нам надо найти и других уцелевших.
Я понял наконец, на чем лежала Агра. Маори удалось устроить ее на полуспущенном спасательном плоту. Мыли толстуху палубным методом, возле ее ног покачивалось жало пожарного шланга и стоял ручной насос на колесах. Доктору Маори следовало бы работать в службе охраны китов.
– А вы не видели птиц? Я имею в виду – тех птиц, что жрали людей? – приветливо добавил Бауэр.
– Мы не видели птиц, – покачала жирными щеками Венера. – Мы отсюда не выходили.
Она снова погрузилась в процесс принятия пищи. Доктор Маори закурила половинку сигареты.
– Ну как, теперь вы мне верите, что на комбинат никто не нападал? Это наш глюк, понимаете? Вот, например, глюк сестричек. Они вбили себе в головы, что растолстеют, как слоны, и родят уродов. Вам это не грозит, у вас в мозгах другие кошмары. Мне тоже не грозит…
– Конечно, у тебя же есть твоя обезьяна, – плаксивым голосом пропела Венера.
– Какая еще обезьяна? – поднял голову Бауэр.
Доктор Маори побледнела.
– Ха! А разве наша кумушка вам не сказала, что это она родила обезьяну? – Несмотря на кошмарные габариты, Венера, похоже, сохраняла язвительный ум молодой девушки.
– Да, это так, – убито подтвердила доктор Маори. – Мой глюк – это Бирр.
Как будто в ответ на ее голос раздалось бешеное царапанье по металлу.
– Ага! – почему-то обрадовался Бауэр. – Так это вы притащили из детства урода, который убил, как минимум, дюжину человек?
– Гораздо больше, – Маори Бирк отыскала еще один окурок и безуспешно пыталась прикурить. Руки ее тряслись. – Наверное, в детстве меня здорово напугали этим типом… Его не берут пули и тазеры. Если бы я знала, как его уничтожить, я бы это давно сделала. Но я могу только одно. Я вспомнила, как создать зачарованную комнату, которую Бирр не видит. Смотрите, по углам я развесила ленточки и начертила крестики. Он побывал везде, сломал все щиты, кроме этого. Не смейтесь, ленточки и крестики мешают ему войти. Еще я вспомнила временное заклинание против собственного запаха. Когда я поднимаюсь с мешками, я читаю его, и Бирр не может меня учуять.
– А он… все время был там, наверху? – Мокрик что-то серьезно обдумывал.
– Он бродит, как и положено в сказке. Кругами ходит по коридорам, защищая замок волшебника, который собрал его самого из кусочков злых игрушек. И всех, кого встретит, разрывает на части.
– А кто там еще бродит? Кроме Бирра?
– Я видела только трупы.
Венера громко рыгнула. Между ее раскисших слоновьих ляжек собралось не меньше двадцати пустых фунтовых банок крабовых консервов. И четыре упаковки соевого концентрата.
Я уже знал, что мне не нравится в этой истории. На научный центр напали изнутри.
– Как такое могло произойти? – Я схватил доктора Маори за плечи, вероятно, не слишком вежливо, и рывком усадил на железный стол. Она послушно плюхнулась, как тряпичная кукла. В ее опухших красных глазах застыла тоска. – Как такое могло произойти, что очаг галлюцинации родился в помещениях, контролируемых теми, кто берег нас от этих очагов? У вас тут ежечасно включаются стационарные органы, прочищающие мозги. Если даже человек притащил заразу за собой, если его заразили в городе туземцы, лазарет в течение часа должен задавить наведенный глюк! Разве не так, доктор Маори? Если это не помогает, зараженного немедленно помещают в изолятор, чтобы после передать особой психиатрической службе. Кажется, процедура выглядит именно так, хотя я могу ошибаться. Так, доктор Маори?!
– Вы правы, – безучастно подтвердила она и всхлипнула. – Все было под контролем до… прошлой среды.
– А что произошло пять дней назад? Где они прорвались? Нам это необходимо знать, хотя бы для того, чтобы обезопасить миссии в других городах! Доктор, не молчите.
– Маори, они не поверят тебе, – прогудела лежащая в углу туша. Чтобы произнести пару слов, Агре приходилось подолгу собирать в груди воздух. – Слышите меня, солдат? Нет, не надо подходить близко, прошу вас. Вам очень повезло, солдат, вас лишили памяти. Как это называется у вас – консервация? Вам в юности выскоблили мозг и заложили туда массу новых сведений. Но среди этих сведений нет кошмаров. Я права, солдат? Уффф… Нет, Маори, не сейчас. Еще рано… уфф. Я договорю. Слышите меня, солдат? Я немного разбираюсь в этом, у меня брат служил по контракту медиком в одном из ваших гипноцентров… Вас ведь заставляют проходить курс гипнотерапии после каждой боевой операции. Да, это вроде военной тайны, но мой брат рассказывал мне. Теперь уже неважно… Ваше начальство следит за здоровьем легионеров, это замечательно. Вам очень повезло, солдаты. Вы неспособны родить глюки. Ну, почти неспособны… В крайнем случае, вы можете родить тех, кого когда-то убили. Если гипнокурс не подавит чувство вины. Вы счастливые люди, вам даже страшное видео не показывают…
– Я видел мультфильм про Бирра, – вставил Мокрик. – Но он меня совсем не напугал.
– Наверняка, вы были уже взрослым, – горько усмехнулась Маори Бирк. – Вам было смешно смотреть, как злая кукла мстит обидчикам. А меня в детстве, видимо, здорово проняло. Я была крайне эмоциональным ребенком, к тому же родители часто оставляли меня одну…
– Его, кажется, победил герой в красном трико, вы помните? – подался вперед Мокрик. – Я не видел все серии. Чем он победил Бирра?
– Героя звали Песенник. Но чем он победил, не помню…
В этот момент снова дважды ненадолго погас свет. Где-то снаружи раздался сильный удар. Венера поднялась на свои слоновьи ноги, пыхтя, как компрессор, утерла сопли с трясущегося необъятного подбородка и заковыляла на помощь роженице.
– Что ты с ней обнимаешься, Мокрик? – рассвирепел Бауэр. – Ты погляди, они ведь смеются над нами! Слышите вы, толстые жопы! Нас высадили, чтобы помочь вам. Только что погиб отличный парень. Вы ведь понятия не имеете, каким золотым легионером был Деревянный. Командир, если эта крашеная жопа – причина глюка, надо ее грохнуть, разве не так? Разве глюк не рассыпается, как только мозг-индуктор перестает его подпитывать? Одному Юпитеру известно, какими играми вы тут занимались, высоколобые жопы в белых комбинезонах! Укрылись тут, в своих берлогах без окон…
Доктор Маори побелела.
– Магний, остынь, – я чуть ли не силой усадил Бауэра обратно на ящик из-под сухарей. – Сейчас ее смерть не поможет.
– Вы еще очень молоды, солдат… – запыхтела Агра. – Вы ошибочно полагаете, что выбор между жизнью и смертью происходит только у вас, военных… уфф… Вы даже не догадываетесь, насколько смерть повседневна и привычна для нас. Вам известно, сколько гибнет ученых в ходе плановых экспериментов?.. уфф. Смерть, хех…
– Если вам необходимо меня застрелить – стреляйте, – вздохнула Маори Бирк. – Только не забудьте, что я сама вас сюда пригласила. И моей смертью вы не решите проблем.
– А как же нам решить проблемы? – спросил Мокрик.
– Решение очевидно, – доктор Маори чиркнула зажигалкой. – Нам надо убраться с этой планеты.

45
БИРР – МОХНАТЫЕ ЛАПЫ

Тот, кто победил монстра, должен следить за тем, чтобы самому не превратиться в него.
Ф. Ницше

– Повторим еще раз, – я поставил картечницу на боевой взвод и развернул карту, которую раздобыла доктор Маори. – Венера отпирает щит. Выходим на грузовой пандус. Первым – Бауэр. За ним – я. Движемся вниз, в пространстве между внешней оболочкой центра и силовым каркасом, по пожарной лестнице, вот здесь, пока не спустимся до уровня вентиляционной шахты номер двадцать два. Мокрик и доктор Маори – замыкают. Доктор, как только я скажу «огонь!»…
– Я должна упасть. Даже раньше, чем вы скажете.
– Отлично. Мы спускаемся до уровня воздухозаборника, вскрываем люк и проникаем в технологический тоннель. Наша задача – оказаться над цехом очистки воды. Вот здесь, если верить этой схеме… Там мы вскрываем решетку фильтра, спускаемся вниз. Первым идет Бауэр, затем прикрывает, я спускаю вниз Мокрика и доктора Маори. Это фильтрационные отстойники, насколько я понимаю значки? А здесь – цистерны, да, доктор? Ага, три ряда цистерн. И по вот этому… – я прочертил линию на схеме, – вот по этому трапу, вдоль канала водоснабжения, выходим в холл нулевого этажа, к шлюзу, где мы оставили шагатели. Если я верно понимаю схему, здесь нам придется взломать еще одну решетку… Магний меня прикрывает, пока я активирую шлюз и сажусь в седло. Затем я манипуляторами посажу в седло доктора Маори и младшего стрелка Бора. Далее – мы выходим наружу. Предстоит очень быстрым шагом пересечь аллею Полковников и соединиться с нашей второй группой в госпитале. Я иду первым, затем Бор с доктором Маори, Магний – замыкает. Задача ясна?
– Волкарь, у меня осталось всего четыре бронебойных и один картридж разрывных, – пожаловался Бауэр. – Всё ушло на проклятых цапель.
– То есть мы сможем свалить эту сволочь четыре раза?
– Это если я попаду.
– Командир, может, бросим тут огнемет? – с надеждой поинтересовался Мокрик.
– О, дьявол… – про огнемет я и забыл. Лишних двадцать фунтов веса. – Нет, лучше я оставлю тазеры, все равно от них никакого толка.
Я проверил оба тазера, свой и Деревянного. Заряд болтался на уровне сорока процентов от номинала. Если бы рядом оказался шагатель, я быстро подзарядил бы обе машинки от бортовых батарей.
– Венера… – Доктор Маори попыталась обнять страшное расплывшееся существо.
– Не беспокойся за нас, – Венера всхлипнула и взялась надутой ручищей за вентиль ручного доводчика. – Мы справимся, Маори. Мы под защитой зачарованной комнаты. Еды у нас хватит…
– Венера, следи за ленточками и крестиками. Чтобы крестики не стирались. Я обязательно вернусь, – доктор Маори отвернулась, кусая губы.
Шестерни вошли в контакт, механизм заскрипел, аварийный щит медленно пополз в сторону. Бауэр задрал стволы картечниц. Чтобы сохранять равновесие с двумя турельными пушками на плечах, ему пришлось сильно откинуться назад.
ВБ прохладном полумраке кухонного пандуса нас никто не ждал. Мы оказались не совсем там, где я предполагал, не на западной, а на восточной стороне, в широком промежутке между внешней стеной и внутренним, жестким каркасом здания. Стоило отвориться шлюзу, как заморгала предупредительная надпись и монотонный голос предложил перед выходом во внешнюю среду надеть скафандры с искусственными легкими.
Но мы не стали выходить наружу. Там, как и прежде, моросил вечный дождь, рыхлые тучи кружили над шпилями и аркадами города, на горбатой влажной спине комбината вспыхивали аварийные огни. Доктор Маори не ошиблась – слева, под пандусом, начиналась почти отвесная лесенка, не отмеченная на плане. Футов через сорок она упиралась в крошечную площадку; там виднелся круглый люк, а рядом неторопливо вращались лопасти вентилятора. Мы спускались между могучих титановых шпангоутов, а навстречу нам все сильнее дул теплый воздух, изгоняемый принудительной вентиляцией из недр научного центра.
Мы обманули Бирра.
По пути вниз доктор Маори поддерживала Мокрика и даже ухитрялась с ним кокетничать. Ее повышенная детская эмоциональность едва не стоила нам всем жизней, но эта шустрая дамочка нравилась мне все больше. Невзирая на полную неопределенность нашего положения, а может быть, наоборот, благодаря этой неопределенности, мои мысли приняли явно неуставное направление. Я стал представлять себе, что если бы меня не ждала Клавдия, то было бы неплохо пригласить доктора Маори покидать кольца, или даже на танцы, если она танцует…
Я никак не мог уловить, что же меня гнетет. Кроме того факта, естественно, что мы оказались не в состоянии выполнить боевую задачу. Моя задача в настоящий момент стала совершенно иной – вывести уцелевших манипулариев из зоны катастрофы, сохранить как можно больше живой силы и доложить обо всем начальству. Я потерял двоих первоклассных бойцов, каждый из которых стоил дюжины обычных пехотинцев и двух дюжин олухов из преторианской когорты сената. Пока я не получу новое оружие, гораздо более мощное, город Мясников меня не интересует. Пусть возвращают нам лазерные эвфитоны или разрешат запрещенные боксеры, тогда мы сюда, возможно, вернемся.
Мои мысли снова уплыли в неуставном направлении. Я кощунствовал. Я сравнивал воздушную, нежную, деликатную Клавдию с этой приземленной, дурно пахнущей, толстозадой курягой. Да еще к тому же, наверняка, Маори Бирк из тех, кто не желает заводить детей. Из тех повернувшихся на своей науке дамочек, кого мужики не занимают, и уж тем более – не вдохновляет перспектива выстроить свой дом у моря.
«Дура», – обозвал я ее мысленно. Мы добрались до входа в технологический тоннель. Город Мясников снова шептал нам в уши, в эфире периодически возникали обрывки разговоров, но устойчивая связь отсутствовала. Мы словно мухи прилепились к блестящей стене научного центра, и несколько секунд, пока доктор Маори копалась с замком, я ощущал себя на хлипкой лесенке довольно неуютно.
Наконец, мы отодвинули вентилятор. Бауэр сунул внутрь ствол и, скрючившись, пополз в пыльной темноте, натыкаясь на жгуты кабелей и коробки распределительных щитов. Мокрик полз последним. Почти непрерывно он вызывал Хобота, лагерь, центуриона, всех подряд, на всех доступных диапазонах, но в ответ раздавался только плеск волн и старческое бормотание.
Теоретически мы все сделали верно – перехитрили Бирра, зашли ему в тыл, осталось вернуться к спасительным шагателям. Мы долго ползли на четвереньках, глотая пыль, на развилках сверяясь с планом. Наконец, впереди забрезжил указатель очередного вертикального ствола, и Маори подтвердила, что мы прямо над цехом очистки воды. Следует вывинтить решетки фильтров, закрепить трос и спускаться вниз. Мы все сделали верно…
Поэтому я чуть не заревел с досады, когда сквозь решетку вентилятора разглядел коричневую лохматую башку нашего приятеля.
Но Бирр не караулил нас. Он гнался за лесняками.
В течение минуты мы с Бауэром, разинув рты, наблюдали за самой странной погоней, которую себе можно вообразить. По узкому решетчатому трапу, повисшему между линиями цистерн, шлепая босыми ступнями, бежала девчонка из породы зеленых лесовиков. Девчонка выглядела не просто странно, по-своему, это был монстр, не уступавший лохматой горе мяса, топавшей за ней по пятам.
С бородавчатой кожей, не зеленого, а скорее синюшного, трупного цвета, вся увешанная пустыми пластиковыми бутылками, издавая громкие жалобные вопли, девчонка неслась зигзагами, повернув голову на сто восемьдесят градусов в сторону своего преследователя. Впрочем, ее выпученные глаза так косили, что положение головы роли не играло. Девчонка на ходу разевала широченную пасть, утыканную кривыми, гнилыми зубами, орала и плевалась. Подобранные в помойках бутылки громыхали друг о друга, словно тренировался спятивший оркестр.
Одним словом, на девушку-подростка этот синий урод с волосатыми щеками ничем не походил. Однако я не мог ошибиться, это был почти ребенок, неизвестно как пробравшийся в научный центр.
– …Не уйдешь от длинных лап!..
Бирр громыхал ножищами; для своего веса он двигался удивительно быстро, но разогнаться ему мешала слишком легкая конструкция трапа. Один за другим лопались тросы, удерживавшие трап под потолком.
За Бирром, спотыкаясь, бежали еще штук пять лесняков, самого злобного и разбойничьего вида, с железяками, с украденными тазерами, один даже тащил на себе снятый с шагателя палинтон. Если бы этому придурку вздумалось пальнуть прямо здесь, разрывными минами посекло бы всех. Лесняки горланили и визжали, изо всех сил пытаясь отвлечь внимание монстра на себя. Но Бирру, очевидно, казалось, что усатая девушка с бутылками тут самая вкусная.
Первый лесняк чертовски походил на скользкую жабу, одна нога у него была дюймов на пять короче другой, поэтому он передвигался длинными неровными скачками. В правой вытянутой руке он легко держал тяжелый тазер и пускал Бирру в спину разряд за разрядом, а левой рукой ему приходилось придерживать собственный глаз. Глаз у жабоголового постоянно вываливался на щеку.
За ним, завывая, торопился скрюченный, одетый в рубище, старикашка. На шее у него болталось грандиозное ожерелье из чьих-то щетинистых сушеных ушей. За стариком поспевала утиноголовая бородавчатая тетка, наряженная в краденую пехотную форму. Форма была тетке явно велика, периодически с нее спадали штаны, но это не мешало безумной дикарке тащить на себе турельный палинтон.
Утиноголовую настигали двое мужчин помоложе, тоже в краденой форме. Один размахивал громадным топором, рискуя отрубить голову соседу. Сосед рычал, целился в спину Бирра из запрещенного боксера, но никак не мог выстрелить – мешали его же товарищи.
– Боже, он ее разорвет! – вскрикнула Маори Бирк, ввинтившись между мной и Бауэром.
– Вы что, ее жалеете? – поразился Бауэр.
Мы улеглись втроем на краю решетки и, крутя головами, следили за состязанием. Мокрик тоже подполз и присоединился к нам. События тем временем принимали драматический оборот.
Бирр загнал девицу в угол, замахнулся когтистой лапой, но не рассчитал амплитуды замаха. Его когти на несколько секунд застряли, зацепившись за одну из тонких трубок, соединявших цистерны. Из трубки ударила тонкая, но сильная струя воды. Задержка спасла дикарку.
Она мигом перемахнула через ближайшую к ней цистерну и побежала по параллельному трапу в обратную сторону.
– Доктор, как сюда попали лесняки? – спросил я. – Они не могли пройти через шлюзы, так?
– Зовите же меня просто Маори! Вы правы, шлюзы рассчитаны на человеческую ДНК. Скорее всего, они прогрызли дыру где-то внизу.
– Стойте, а кто сказал, что это тоже не глюки? – поднял голову Бауэр.
– Это не глюки, – заверила Маори.
– Бауэр, это не глюки, – подтвердил я. – Ты разве не слышишь, у них сердца бьются? Они настоящие.
Толпа родственников так разогналась, что чуть не впилилась Бирру в спину. Парень с боксером наконец выстрелил, я почти зрительно уловил силовую волну, ударившую монстра в поясницу. Бирр с воем соскользнул с цистерны, на которую успел взобраться, попал под струю воды и покатился по трапу, пока не уткнулся в стену.
Похожая на утку бабка издала победный вопль и вскинула палинтон. Я невольно зажмурился.
– Волкарь, а какого дьявола эти лесняки воюют с «нашим" глюком? – задумчиво спросил Мокрик. – Если они пришли убивать персонал миссии, им что, больше заняться нечем?
– Хороший вопрос, – признал я. – Маори, ваше мнение? Я полгода на Бете, и еще не слышал, чтобы аборигены пугались глюков. Они их запросто создают, но только против нас…
Утиноголовая шарахнула сразу из двух стволов. Мины настигли Бирра, когда он уже занес лапу, чтобы прикончить идиота с топором, подобравшегося слишком близко. Поле боя покрыло облако вонючего дыма. Когда у меня немного перестало звенеть в ушах, я расслышал упрямое бормотание доктора Маори Бирк.
– Я вам сто раз повторяю, а вы не слышите! – она кричала, оглохнув не меньше нас. – Лесняки не нападали на центр, они появились в городе, когда глюки стали убивать фиолетовых малюток. Это другие глюки, они не растворяются от излучения органов, они убивают всех без разбора…
– Волкарь, ты смотри, какая гадина! – толкнул меня в бок Бауэр. – Он не погиб! Стену вынесло, а эта гадина жива!
Там, куда угодили мины, рухнул кусок стены, стал виден соседний зал, набитый приборами и змеевиками. Две крайние цистерны превратились в решето, оборвались тросы, крепящие трап, и вся компания дикарей провалилась десятью футами ниже, на решетчатый пол. В зале погас свет, и почти сразу, с воем, включилось аварийное освещение.
У нашего выносливого приятеля недоставало руки, он был продырявлен в сотне мест, но продолжал сражаться. Бирр сумел удержаться на крыше ближайшей к нему цистерны, перекатился через нее и встал на другой целый трап.
Лесняки внизу загомонили и бросились в дальний угол зала, чтобы перекрыть монстру пути к отступлению. Похоже, они еще не поняли, с кем связались. Бирр прополз прямо под нами на четвереньках, его оплавленное свиное рыло на глазах возвращалось в прежнее, румяное состояние.
Вдали завопила девчонка.
– Отрыжка кита! – Бауэр, цепляясь за пучки проводов, перебрался по узкому тоннелю на противоположную сторону решетчатого люка и оттуда следил за передвижениями противников. – Он зажал девчонку в тупике, теперь точно ее достанет!
– Я вспомнил, – Мокрик шлепнул себя по лбу здоровой рукой. Его грязная рукавица тут же отпечаталась на лбу черным пятном. – Скорее, вскрываем решетку! Волкарь, я вспомнил, как его достать!
Лесняки бежали внизу, параллельно. Бирру, и стреляли в него снизу. Кукла дергалась при каждом попадании, но темпа не снижала. Я подумал, что зверюга могла бы спрыгнуть и убить их всех двумя ударами лапы. Но Бирр только пригибал голову при каждом выстреле и ускорял шаг. Дыры на его могучей спине почти заросли.
Кроме одной. Казалось, что его спину наискосок прорезало острым скальпелем.
– Я вспомнил, вспомнил, – как заведенная игрушка, твердил Мокрик, а сам уже шуровал в сумке своего скафандра в поисках электроотвертки.
– Что ты вспомнил, отрыжка кита?
Я перескочил через люк и увидел, что мордастая, увешанная бутылками девчонка сама загнала себя в тупик. Она пробежала до самого конца трапа, но, вместо того чтобы перелезть через поручень и спрыгнуть вниз, на руки родственников, полезла по металлической лесенке наверх. Туда, где под потолком висела кабина оператора. За кабиной находились сразу два люка, но оба оказались заперты.
Зеленокожая красавица лихорадочно металась между прозрачной кабиной, напичканной электроникой, и узким балкончиком. Бирр добрался до края трапа, задрал башку и зарычал.
В него раза три попали из тазера. Затем лесняк прицелился и пальнул из боксера, прямо сквозь решетку трапа. В результате, половина волны отразилась от металла, и незадачливых стрелков разметало по железному полу. Бирр свалился, но когтистая лапа уцепилась за ступеньку лестницы.
Девчонка открыла пасть, плюхнулась на задницу и принялась верещать.
– Он порвет ее! О, боги! Волкарь, сделайте же что-нибудь! – голосила Маори.
– Бауэр, решетку, – сказал я.
Бауэр три раза ударил прикладом. Решетка вылетела и спланировала вниз. В пылу сражения никто на нас не обратил внимания.
Девица по одной отдирала от себя бутылки и швыряла в Бирра. Он поднялся на три ступеньки и ненадолго застрял. Лесняки соорудили живую лестницу, на верхушку ее взгромоздился мужик с топором, он перебрался на трап и, рискуя жизнью, воткнул свою секиру в пятку чудовища.
Бирр с интересом оглянулся.
– Вода, вода, – Мокрик оглядел нас безумными глазами. – Я вспомнил Песенника. Друг детей распевал песенки, а за спиной у него висело помповое ружье. Игрушка. Оно стреляло водой, вроде инъектора для крупных животных…
– Чушь это все, – сплюнул Бауэр. – Командир, мы что, туземцев теперь будем спасать?
– Бронебойный, – сказал я, лег на край люка и протянул руки за оружием. Бауэр тут же уселся мне на ноги, я откинулся вниз с картечницей и, задержав дыхание, максимально плавно нажал на гашетку. Четыре раза, до нуля. – Доктор, как насчет воды?
Девчонка визжала. Мужик с секирой, кувыркаясь, летел по воздуху, Бирр поддел его ногой. Два снаряда угодили кукле в грудь, и еще два – прямо в морду. Полностью обнажилась верхняя драконья челюсть, с двойным рядом загнутых треугольных зубов.
– Командир, я попробую? – Мокрик уже висел одной ногой над пропастью.
– Давай! – Мы поняли друг друга без слов. Я отполз в сторону, снаряжая последний картридж.
– Волкарь, куда этот идиот? – Бауэр свесился вниз, с изумлением следя за странными действиями нашего доблестного аналитика.
– За водой пошел. Маори, вы не могли бы тоже спуститься и позвать эту… девочку? У нас в распоряжении пара минут.
Маори не пришлось уговаривать.
Зеленая девица металась по балкону, не веря в свое счастье. На трапе распласталась груда тряпья, пластика и металлических обломков. Я ошибся – в нашем распоряжении оставались не минуты, а считаные секунды.
– Мокрик, живее!
Бирр вставал. Мокрик приземлился на трап и кинулся к ближайшей цистерне. Ему не повезло. То ли эту емкость давно осушили, то ли мой клибанарий пытался перерезать не те шланги.
Маори Бирк спрыгнула на трап, как заправский манипуларий, обмотав руки передником своего комбинезона. Лесняки заметили ее и замерли.
Маори побежала по трапу прямо к Бирру. Я запоздало вспомнил, что чудовище не может учуять свою «родительницу». Маори что-то ласково говорила, призывно махала руками, но зубастая девочка спускаться к ней не спешила.
Лесняки каркали внизу, как осипшие вороны.
Мокрик добрался до промежуточного пульта между цистернами. Я ни черта не понимал в этой технике и не мог ему подсказать. Трубы и шланги, толстые и тонкие, походили на клубок сцепившихся змей.
Доктор Маори бежала по спине Бирра. Он дернул шарнирами, подтянул к себе оторванное колено. Валявшаяся в стороне обгоревшая голова потихоньку поползла навстречу туловищу. Маори перескочила с шеи Бирра на лесенку, протянула руку вверх. Зеленая девчонка сделала несмелый шажок навстречу.
– Бауэр, снаряды остались?
Бауэр вцепился в свою картечницу, словно я у него пытался отнять любимого ребенка. Я перехватил огнемет поудобнее и спрыгнул вниз. Скрюченная бабка что-то орала, брызгая слюной. Наверное, советовала своей внучке кинуться вниз головой, но ни в коем случае не даваться в руки проклятым оккупантам.
Маори уже почти добралась до зеленокожей девочки. Мокрик один за другим рубил электрическим резаком трубы, пока одна из них не разразилась буйным фонтаном. Бауэр обогнал меня с пушкой на плече. Бирр прирастил голову, встал на ноги и… попятился.
Он боялся воды. Точнее, воды боялся его прототип, вызванный к жизни больным мозгом планеты. Он боялся не просто воды, а той заговоренной воды, которую заряжал в маленькое волшебное ружье красный Песенник из мультфильма.
Оказывается, самый сладкий звук на свете – это шипение струи, вырывающейся из пожарного шланга. Я это шипение не забуду никогда. У Бирра оплавилась морда, он качнулся в сторону. Маори оторвала дикарку от лестницы, вихрем пронеслась под клешней великана, под защиту Бауэра.
– Ага, получай! – вопил абсолютно мокрый Мокрик.
Бирр попытался затянуть свою славную песенку, но струя угодила ему в рот. Драконья морда развалилась надвое. За ней начало расплываться туловище. Когтистая лапа упала в щель между трапом и блестящим боком цистерны. Внизу осмелевшие лесняки прыснули в стороны.
Маори обнималась с Бауэром и что-то кричала. Спасенная дикарка сломя голову драпала в другой конец зала. Вода хлестала из пробитого шланга, на пульте оператора тревожно ревела сирена. Мокрик фыркал, как кит, и распевал гимн легионеров.
Кажется, я тоже что-то орал, потрясая бесполезной опустевшей картечницей. Про девчонку и прочих лескяков мы в тот момент все забыли. Бирр издал звук, какой мог бы, наверное, издать пробитый паровой котел. Он свалился на спину, на секунду я увидел его разные пятки, пятки мультипликационного персонажа. Сквозь черные куриные пальцы вытекало что-то клейкое, трясущееся, как желе.
Бирр умер.
Мы вопили и потрясали оружием, как древние легионеры, которых вели в бой первые легаты, назначенные первым сенатом. Мы прыгали над лужей растекающейся органики и совсем забыли про настоящего врага. А когда меня остро кольнуло чувство опасности, стало уже поздно.
Потому что меня кольнуло дважды – в щеку и в шею.
Тазер я успел выхватить, я даже успел повернуться лицом к врагу, прежде чем мои конечности отказались повиноваться. Лесняки отпрыгнули назад. Все, кроме старухи с утиной головой. Она гоготнула, обнажив вонючие прокуренные зубы, и б третий раз плюнула мне в лицо отравленной стрелой.

Часть третья
ОСТРОВ СПАСЕНИЯ

46
ПЛЕН

Не плачьте об умершем и не жалейте о нем; но горько плачьте об отходящем в плен, ибо он уже не возвратится и не увидит страны своей.
Иеремия 21:10

Они закатали меня в сеть, прошитую мелкими крючками; из такого капкана без резака не выбраться. Цепкие пальцы расстегнули пояс и портупею, сняли тазер вместе с батареей и электрокортик. Вначале я ждал, что они примутся колоть меня ножами, но они даже не попытались снять с меня скафандр. Зато они добрались до закрытых карманов и украли мой портативный боксер, стреляющий иглами с транком, самое личное оружие. Этот запрещенный боксер раздобыл мне на черном рынке Бродяга Марш, да будут к нему милосердны боги в лучшем из миров…
Они волокли меня, как пойманную на охоте дикую свинью, прикрутив за ноги и за руки к металлическому шесту. Конечностей я не чувствовал и почти не мог видеть, что происходит. Я даже дышать толком не мог и каждый миг опасался захлебнуться слюной, поскольку отказали все мышцы лица. Кажется, мой рот был открыт, но они позаботились о том, чтобы я не захлебнулся, и впихнули мне между зубов какую-то вонючую тряпку. Иногда я бился шлемом об острые углы. Я проклинал ту минуту, когда принял решение открыть забрало. Я поддался слабости, пожалел эту чертову соплюху, в результате угробил не только себя, но и ребят.
Лучше бы лесняки меня прирезали.
Сначала вокруг было совсем темно, а потом я заранее угадал, что появится свет. И свет появился, мерзавцы зажгли несколько ламп, похожих на шляпки грибов. Розовое пламя в них еле колыхалось, а гораздо позже я убедился, что это совсем не пламя и не лампы, а действительно – грибы, огромные, светящиеся поганки, до сих пор не изученные нашими учеными. Во всяком случае, нам о таких на базе не рассказывали.
Грибы осветили фантастическую картину, иначе не назовешь. На какое-то время я даже забыл, что меня волокут вниз головой, крутят и передают из рук в руки. Мои носильщики спускались вниз, все глубже и глубже погружаясь в подземные ярусы города Мясников. Они ловко перехватывали мое закукленное тело, а ниже, точно так же передавали друг другу связанных Мокрика и доктора Маори. Лесняки цеплялись за наросты и выступы, перепрыгивали с одной спиральной колонны на другую, с перевернутой узкой пирамиды соскальзывали на лесенку, обвивавшую дряхлую, потрескавшуюся сферу. Они хватались клешнями за свисающие окаменелые нити паутины, пролезали в трещины, и казалось, что движению вниз не будет конца. Грибы то еле освещали пространство в пяти футах вокруг нас, то, внезапно, розовый свет разливался далеко и даже резал глаза.
В неровных сполохах пламени порой отражались чьи-то глаза. Шустрые торопливые тени прятались в расщелинах. Однажды мне показалось, как длинное чешуйчатое тело легко скользит среди изгибов бурых нитей, плавно взмахивая конечностями, подозрительно похожими на плавники. В другой раз я увидел целую колонию полупрозрачных существ, похожих на слепых летучих мышей. Они раскачивались, слепившись в огромный живой кокон, укрепленный между трех неровных, бугристых балок. Только вблизи, когда стук упавшего камня заставил слепых хищников расцепить объятия, открылось жуткое нутро их кипящего роя. Твари обгладывали человеческий труп, доведя его уже до состояния блестящего скелета. Я представил себе, каких усилий стоило малюткам приволочь мертвеца так глубоко.
Мрак наваливался со всех сторон, но постепенно мне стало казаться, будто с одной стороны волнами накатывается голубоватое свечение. К сожалению, не было сил самому повернуть голову в нужном направлении; яд лесняков полностью парализовал все мышцы. Я подумал, что мы пробрались тайной тропой и снова выходим на поверхность, вдали от города, и этот слабый свет дает вечернее небо. Но очень скоро я убедился, что светится вовсе не небо…
Подземный город походил на густую лесную чащу, только вместо деревьев сплетались и путались между собой сложные неорганические конструкции. Меня не оставляло ощущение, что вектор гравитации постоянно меняется. То над моей болтающейся головой нависали бесконечные ветвящиеся кораллы, то лес походил на тысячи свисающих сосулек, то шпили замирали, выпустив множество мелких плоских отростков, по которым легко прыгали наши конвоиры.
Ручаюсь, что так глубоко не забирались даже наши геологи. Как-то мне почудилось, что далеко наверху блеснул кристаллический бур, на котором держится платформа комбината. Постепенно толстые шпили и изогнутые колонны сменились более нежными и тонкими конструкциями; порой кто-то из лесняков пробирался далеко вперед, чтобы проверить надежность пути, весь караван в таких случаях замирал. Становилось все холоднее, накатывал запах стоялой воды, и все ярче разгоралось голубоватое свечение.
Действие яда ослабевало. Мое лицо горело, будто по щекам провели пламенем из открытой горелки, и с каждой минутой жар усиливался. Постепенно к губам вернулась чувствительность, а затем я начал ощущать обе иглы, воткнувшиеся в щеку и шею.
Наступил момент, когда караван остановился. Кто-то крепко пережал мне горло, а лесняки быстренько потушили грибы. Я догадался, что они встретили кого-то неприятного и боятся, что я их могу выдать. Перед тем как они задули свои светильники, я сумел разглядеть вторую группу, тащившую связанных Мокрика и Маори. Бауэра я в тот момент снова не заметил.
– Откроешь пасть – вырежу твой гадкий язык, – прошептали возле моего уха, щеки коснулось зазубренное костяное лезвие. Я узнал нож, эти потрясающие по своей крепости и изяществу поделки производили жители города Псов. Кость донных ящеров, ее не сломать даже зажав в стальных клещах. Я узнал говорившего – это был тот жабообразный тип, у которого вечно вываливался на щеку левый глаз.
Несколько секунд я старательно переваривал его простейшую фразу. За лесняка говорил декодер, выкрученный на минимальную громкость. У этого дикаря, явно не имевшего ничего общего с научной программой Бюро развития, за ухом поблескивала пластинка декодера! Совершенно очевидно, что декодер либо похищен, либо снят с одного из немногих лояльных к поселенцам горожан. Мне вспомнились леденящие рассказы из истории города Шакалов – там горожане жестоко растерзали своих же достойных представителей, которым в Бюро развития подключили декодеры.
Но это время давно прошло, к декодерам привыкли, во всяком случае – в городах. Без них невозможно общаться, эта маленькая, почти невесомая пластина свободно переводит с шестнадцати наречий Беты Морганы, и с каждой неделей лингвисты добавляют в память процессора новые расшифрованные языки.
Итак, покрытый струпьями и вшами дикарь, выбравшийся из гнойных болот, сумел нацепить и правильно подключить сложнейшее электронное устройство!
Довольно долго я лежал в неудобной позе, в полном мраке, чувствуя смертельное костяное острие возле горла и вдыхая влажное дыхание воды. Очень близко передвигалось крупное живое существо, я слышал биение его медлительного сердца. Существо испытывало сильный голод, оно чуяло нас и сердилось, что не может нами поужинать. Что-то ему мешало. Возможно, лесняки использовали отпугивающие запахи, которых я не ощущал.
Наконец, враг уплыл, рука, сжимавшая мое горло, ослабла, меня перевернули, и…
Я испытал очередное потрясение. Оказывается, светилось подземное море, на берегу которого бросили нас с Маори. В двух шагах плескалось маслянистое, иссиня-черное зеркало, из него кое-где торчали арки и колонны. Дальний берег терялся во мгле, но на расстоянии нескольких дюймов от поверхности воды, в глубине перемещались мириады светящихся голубых пузырьков. Но самое удивительное состояло в том, что поверхность моря относительно меня стояла почти перпендикулярно. Или я относительно моря.
Я сделал попытку сесть, но яд еще действовал. Маори слабо улыбнулась из своей сети. Мы встретились глазами. Кажется, она пыталась мне что-то сказать, но язык ей пока не подчинялся. Я поражался хладнокровию этой дамочки от науки; она, очевидно, не сознавала, что с нас могут заживо содрать кожу и набить чучела, как это проделали с первыми поселенцами в лощине Девственниц. Впрочем, мне самому не стоило слишком нагнетать обстановку, и я, не знаю, насколько искренне это получилось, но сотворил ответную улыбку.
Подземное море покачивалось над нами, как холодный театральный занавес, голубые огни плясали, кружась в сложных хороводах и снова распадаясь. Лесняки собрались в сторонке, нас сторожил только один худосочный подросток, с удивительно большими ступнями, похожими на ласты. Когда он присел, чтобы развернуть тряпицу на своем светящемся грибе, я хорошо разглядел его шею и затылок. Декодера зеленокожий юнец не носил, зато за ухом у него отчетливо виднелась жаберная щель.
– Во… Вол-карь… – по складам прохрипела Маори Бирк. – Это же серые га… галма.
Серые галма. Что-то я слышал, но если честно, я никогда не страдал лишним интересом к антропологии. Кажется, так умники из академии окрестили одно из загадочных племен, отказавшихся от контакта с нами. Вроде бы эти самые серые галма жили в низинных лесах, полностью затопленных водой. В таком случае, ничего удивительного, что у паренька ноги, как ласты, и жабры выросли. Удивительно другое – когда зеленые лесняки сумели сговориться с водоплавающими, ведь болота серых галма отсюда в сотнях миль…
Юнец с жабрами посмотрел на меня, как на дохлую личинку, без интереса и без удовольствия. Бережно поставил рядом светящийся гриб и уселся в сторонке.
– Волкарь, там це… це… – Маори откинулась без сил.
Дальше она говорить внятно не смогла, то ли подавилась слюной, то ли собственным языком. Зато сумела вывернуть подбородок и лежа покивала подбородком куда-то в темноту.
Цезерий.
Впервые за полгода пребывания на Бете я так близко увидел то, ради чего дрались добывающие корпорации Тесея. Мы забрались на глубину верхнего горизонта залегания руды. Цезериевая руда походила на мелкое крошево из оплавленного стекла, с редкими желтыми вкраплениями.
Настоящие горы цезерия. Подножие горы начиналось у самого берега светящегося моря, а вершина терялась во мраке. И дальше – цезерий, всюду он, миллиарды фунтов первоклассного сырья для производства процессоров и сверхъемких батарей, без которых не могут существовать дрейфующие станции, грузовые корабли, а главное – без которого не могут вкалывать наши любимые гибридные эмбрионы, так кстати взвалившие на себя весь физический труд.
Первоклассный цезерий. Смысл и цель нашего пребывания на этой проклятой планете.
– Как твое имя, солдат?
Я поднял глаза. Трое. Сгорбленный старикашка, увешанный сушеными ушами. Похожая на утку, покрытая бородавками тетка, в обхвате в три раза толще старика. Хмурый серокожий мужик, заросший бородой до самых глаз, похожий даже повадками на медведя. В волосатой ручище «медведь» легко покачивал мою картечницу.
– Се… селен, – ответ дался мне на удивление легко. Я решил, что не стану их злить, а пойду на контакт. Раз они не убили нас сразу, вполне вероятно, что удастся разведать, где их база, а может быть, даже узнать, где они скрывают дезертиров. Все это я обдумал еще раньше и решил проявить максимум лояльности. Конечно же, не из робости.
Все трое имели за ухом по декодеру.
– Ты среди них главный?
– Де… декурион.
– Селен – это у вас такие клички, это нам известно. Как твое настоящее имя?
– Во… Во… Волкарь.
– Триньси, дай ему воды, у него глотка сухая.
Старуха поднесла к моим губам бурдюк с кисловатой теплой водой. Кажется, я вполне сносно сделал несколько глотков.
– Волкарь… – декодер выдавил мое имя не совсем правильно, с характерным для машины замедлением гласных. Декодеры вообще слишком четко отделяют слова друг от друга, в результате кажется, будто собеседник засылает. Я старательно слушал перевод, поэтому так и не уловил, на каком из языков леса болтает старикан.
– Мы не убили вас, потому что вы спасли девочку, – старик сразу же расставил все по местам, чтобы у меня не осталось сомнений. – Вы люди с разделенной душой, одна половина вашей души не знает, что происходит с другой. Поэтому вас можно пожалеть. Вас отвезет ласковая агхра. Ласковая агхра отвезет вас туда, откуда одна дорога… Ты хочешь спросить? – старик повернулся к Маори.
– Что значит «одна дорога»? – уже почти не заикаясь, произнесла доктор. – Вы намерены убить нас в честь бога Кех-ке?
Я мысленно ей поаплодировал. Доктор Маори Бирк до последнего дыхания продолжала свою работу.
– Нет, нет, – беззвучно захохотал старик, но тут же резко оборвал свой смех. – Старшему богу не нужны ваши жизни. Скажи мне, солдат Волкарь, зачем вы спасли девочку? Скажи честно. Мои друзья колеблются. Некоторые предлагают не брать вас всех четверых с собой, а отдать мальчику из племени серых галма.
Я скосил глаза на щуплую фигурку, понуро сгорбившуюся у самой воды. Грибы светили то ярче, то слабее, уродливые тени лесняков вытягивались и сокращались.
Что-то поднималось к нам из холодных мерцающих глубин. Что-то гораздо крупнее недавнего хищника, из-за которого берегли свет. Я подумал, стоит ли предупреждать лесняков о новой угрозе, или лучше промолчать?
– Мы спасли девочку, потому что… потому что такова наша культура поведения. Таковы наши этические принципы – спасать детей в минуту опасности.
– Этические принципы… – Старик вздохнул, присел рядом на корточки и положил узловатую ладонь мне на лоб. От него остро разило какой-то травой и отсыревшей одеждой. Разношерстные родственнички тихо шептались у него за спиной, предварительно выключив свои декодеры. – Ты не врешь, солдат Вол-карь. Возможно, мы позже пожалеем, но сегодня мы решили так. Мы поможем вам собраться воедино.
Старик заговорил со своими соплеменниками.
– Маори, вы слышали?
– Да. Кажется, нас не убьют.
– Маори, что значит «собраться воедино»? Вы слышали когда-нибудь это выражение?
– Первый раз… Может, это декодер так переводит?
Я не стал спорить. Я снова слушал глубину. Колоссальное существо прекратило подъем и замерло где-то совсем рядом, недалеко от поверхности. Лесняки продолжали совещаться. Наконец, сморщенный старичок махнул рукой. Дюжие парни подхватили сеть, в которую я был завернут. К огромному моему изумлению, сморщенный старик первый шагнул в мерцающую воду. И тут же погрузился по пояс. Парни двинулись следом.
– Где вы взяли декодеры? – не удержалась доктор Маори.
– Нашего друга исследовали в поселении, которое вы называете городом Висельников, – охотно пояснил жабоголовый. – Белые думали, что исследуют его, а он исследовал белых.
Жабоголовый противно хихикнул, придерживая выпадающий глаз.
– Командир, ты только взгляни… – настиг меня слабый голос Мокрика. – Там, впереди…
Я предпринял нечеловеческое усилие, чтобы вывернуть непослушную шею в указанном направлении. Вначале я разглядел ворочающегося в путах Бауэра. У него на спине с важным видом сидела недавно спасенная девчонка, в левой руке она держала здоровенный гриб, обросший светящейся бахромой. В правой сжимала кусок чьей-то выбеленной ветрами челюсти с рядом загнутых зубов и тыкала этой челюстью Бауэра в бок, стоило ему пошевелиться. Мокрика уже несли, он раскачивался, его маленькая голова билась изнутри о шлем скафандра.
Но я смотрел не на Мокрика.
Подземное озеро покрылось рябью, носильщики высоко подняли свои смешные биофонари. Голубые искры заплясали на кривых шпилях, окружавших берег, ответно желтыми бликами вспыхнула цезериевая руда.
Из воды показалась голова ящера. Таких крупных я еще не видел. Вероятно, тварь была длиннее стадиона, но точно размеры определить было невозможно. Я видел только исполинскую голову, плоскую, покрытую желтоватыми пластинами безглазую морду, серые губы, с которых лились потоки воды. Настоящий донный ящер! Уж этот-то точно никогда не всплывал на поверхность.
– Волкарь, вы видели? Видели? Венера верила в это, но ее не слушали! Каверны под городом связаны подземными реками с морем Сна, которое лежит ниже уровня океана! Вы видели, какие формы здесь выживают? Это совершенно отдельный срез биоценоза! Вы видели, у него даже передние лапы не сформировались? – едва ли не в восторге повторяла доктор Маори. Кажется, ее вовсе не смущало, что лекцию приходится читать, будучи подвешенной вниз головой. – Мокрик, вы видите?..
Ящер разинул пасть и поплыл в нашу сторону. Сотни галлонов светящейся воды с громким журчанием выливались между его зубов. Первой достигла исполинской морды утиноголовая тетка с топором за спиной. Она ловко взобралась по скошенному подбородку к губе ящера и… спрыгнула внутрь, прямо в пасть.
– О нет, спаси нас Гера, – где-то недалеко простонал Бауэр.
– Это потрясающе, просто здорово! – в ответ пропела Маори. – Волкарь, эта громадина повезет нас, представляете?
Я совершенно не представлял, как можно управлять этой слепой, безмозглой махиной, как можно ее уговорить не сглатывать, не закрывать рот и не пить воду. Но лесняки вели себя совершенно естественно. Они втащили нас поочередно в пасть гиганта и довольно бесцеремонно сложили рядком, вплотную к десне. Наперекор моим ожиданиям, в пасти у ящера довольно сносно пахло, зато мы очень быстро вымазались в его слюне. Лесняки тоже забрались внутрь, бородавчатая тетка что-то громко произнесла, и… пасть начала закрываться.
Медленно, но неотвратимо сверху опускалась титаническая верхняя челюсть. К счастью или на беду, зубы ящер сточил несколько столетий назад. Вдоль челюсти торчали гладкие пеньки. Зеленокожие парни позволили челюсти полностью сомкнуться, после чего «разожгли» несколько грибов. Дышалось трудно, становилось все жарче. Мы молчали, хотя языки уже у всех двигались.
Мы просто онемели.
Доктор вскрикнула, когда ящер с шумом втянул ноздрями воздух, качнулся, загребая ластами и… ушел в глубину. Это произошло молниеносно, всего за пару секунд, нас утрамбовало в одну кучу, а лесняки, сцепившись локтями, выставили пики в сторону языка гиганта, чтоб не дать ему нас слизнуть. Язык я не видел, но ворочалась огромная мышца где-то совсем недалеко. Наверное, ящер был давно приучен сдерживать язычок, когда в пасти находятся люди.
Еще секунда – низ и верх поменялись местами, очевидно морской змей сделал мертвую петлю и вдобавок резко набрал ускорение. Мы мчались, спрятанные за крепко сжатыми челюстями, по скрытым морям планеты, покидая город Мясников, покидая лагерь и боевых товарищей.
Я старательно гнал от себя мысли, что произойдет, если ящер сдуру приоткроет пасть. Но ящер пасть не открывал, в паре футов от моей головы нависало верхнее нёбо, багровое, сочащееся слизью, похожее на изгибы промокательной бумаги или на циклопическую сапожную щетку. Сосуды толщиной с мою руку пронизывали губчатую ткань. Порой нас швыряло из стороны в сторону, со стороны пищевода долетало зловоние, будто разлагались морские водоросли, где-то далеко, позади, толчками билось сердце.
Сморщенный старик пробрался ко мне и снова положил руку мне на лоб. В розовом свете гриба я увидел его гноящиеся глаза, глаза хитреца и убийцы.
– Куда мы плывем? – спросил я без надежды на ответ.
– На остров Спасения, – широко улыбнулся вождь. – Не бойся, мы постараемся вас спасти.

47
ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ

С чистым – чисто, а с лукавым – по лукавству его.
Псалом 17:11

Старик крепко держал мозолистой клешней меня за затылок. Чувствительность полностью вернулась, но я ничего не мог поделать – руки и ноги были крепко связаны. Я решил быть с ними поласковее и даже ответить на вопросы, если они не затронут военных секретов. Естественно, я предпочел бы смерть предательству. Кстати сказать, прикосновение старика было мне не так уж противно. Вероятно, главный лесняк деревни обладал неплохими аномальными способностями.
– Кем ты был до того, как надел форму?
– Я учился… учился в академии.
– Ты говоришь о школе, где учат убивать?
– Нас учили не убивать, а защищаться.
– Но вы убивали.
– Да. Естественно, мы же защищались… Развяжите меня, я не убегу.
Они переглянулись. Тот, у кого вываливался глаз, странно помотал головой – не отрицательно, но и не соглашаясь, а как-то по кругу.
– Развяжите, руки омертвели… Ведь мне некуда бежать, – я чувствовал себя полным ничтожеством. Мне приходилось умолять вонючих лесняков. Умолять, чтобы они проявили снисхождение. Кажется, к тому же, им совершенно наплевать, что станет с ними завтра. Как только поисковый бот определит мое местонахождение по маячкам на скафандре, центурион Медь сожжет все их деревни в радиусе ста миль.
Потому что у нас не принято бросать своих в беде.
– Мы так связываем агхра, – доверительно улыбнулась мне девчонка, увешанная бутылками. Когда она распахнула пасть, я вспомнил рассказы о перегрызенных силовых кабелях и опорах высоковольтных линий. Я подумал, что как бы ни выглядел загадочный агхра, с такими зубами эта красотка может одна ночевать среди аллигаторов.
– Но я не агхра, – возразил я. – Клянусь Юпитером, я не опасен. Я человек, и прилетел с Тесея, чтобы помочь вам.
В ветвях надо мной заметались яркие птицы. Меня привязали к каменному столбу, расположенному по центру круглого островка, утопавшего в высокой изумрудной траве. О берег острова плескались маслянистые, подернутые ряской воды озера. Кажется, неподалеку находились еще острова, но заросли скрывали от меня перспективу. На островок меня притащили в темноте, пока я не мог еще сопротивляться, освободили от скафандра и несколько раз окунули в озеро. Очевидно, у лесняков купание в холодной, кишащей насекомыми воде заменяло баню.
Самым странным было то, что даже в спеленутом состоянии, почти сутки без еды, я чувствовал себя замечательно. Так не должно быть, твердил я себе, здесь что-то неправильно. Наверняка, подлые лесняки накачали нас каким-то наркотиком. Слишком яркие цветы, слишком сочные ароматы, слишком синее небо…
– А кто такой Юпитер? – Жабообразный снова выронил на щеку глаз. На языке конфедерации он изъяснялся хуже остальных, шипел и проглатывал гласные.
– Юпитер – это один из небожителей, – похоже, мне представилась чудная возможность проповедовать с вывернутыми плечевыми суставами. Ноги ниже колен покалывали тысячи иголок. Где-то у меня за спиной их притянули к связанным кистям рук.
– Юпитер – это ваш бог? – настаивал жабоголовый.
– Да, верховный бог…
– Когда ты клянешься его именем, ты веришь, что он тебе поможет?
– Ну… это вроде короткой молитвы. Считается, что богам приятно, когда их упоминают.
– Их несколько? Сколько всего богов?
– Много. Юпитер, его супруга, Гермес, Меркурий, еще нимфы…
– И ты знаешь, как они выглядят?
– Боги вылепили человека подобным себе, – осторожно сформулировал я, гадая, куда этот допрос заведет. Надо мной, среди желтых лапчатых веток, делали любовь два некрупных, обросших перьями создания, с рудиментарными крыльями и длинными голыми хвостами. В дупле кривого, покрытого рыжим мхом дерева возились пушистые зверьки, похожие на белок. Два паучка строили сразу две серебристые паутинки. Кажется, неподалеку находилась деревня лесняков. Ноздри мои улавливали аромат жареного мяса и еще чего-то невероятно вкусного. Кроме равномерного успокаивающего плеска воды, до меня доносился плеск весел, отголоски песни и… детский смех.
Как будто не было на планете глюков, убийств и войны.
– Откуда тебе известно про богов? г– подалась вперед бородавчатая тетка.
Хороший вопрос. Я сделал себе в памяти зарубку – когда буду составлять отчет, непременно сообщить командованию, что в список обязательных навыков десантного клибанария требуется внести правила поведения в плену. Никаких приказов на сей счет нам не зачитывали. Получалось, что легионер вообще не мог угодить в плен, особенно к полудиким туземцам.
Плен – не для нас.
– Вы же тоже верите в бога? – Я сделал попытку выкрутиться, навязав им свой вопрос.
– Но мы про бога ничего не знаем, – ответили они. – Мы верим, что есть… – Тут старик ненадолго замялся, посовещался с девицей и выдал следующий перл. – Есть высшая сущность, она многолика и многозначна, но не познаваема. Ты познал богов, стало быть – ты сам бог. Если ты сам бог, тебе нет нужды просить нас об освобождении, встань и уходи.
– Я не бог, не бог, – простонал я. – Развяжите меня и отдайте мою одежду.
– Если ты не можешь уйти, значит – ты лжешь, что знаешь о боге хоть малую толику.
– Будьте благоразумны, отпустите меня! – я постарался выразить мысль максимально доходчиво; ведь было ясно, что вонючки непроходимо тупы. Так что, когда я просил старика освободить меня, я оказывал огромную любезность, в первую очередь, ему самому. Ну как я мог объяснить им, не ведающим, что такое право, присяга и воинская честь, что сенат конфедерации помнит и спасет каждого манипулария, попавшего в беду? – Самое большее через час здесь сядет десантный бот и сожжет ваш лес. Могут пострадать ваши дети…
– А что такое «час»? – вякнула утиноголовая.
Надо признаться, она сбила меня с толку. Вначале я решил, что глупая баба издевается, но никто из лесняков даже не улыбнулся. Они ждали ответа с самыми серьезными рожами.
– Час – это единица измерения времени, – я пошевелил затекшими запястьями. – Например, в сутках на нашей планете двадцать восемь часов. А у вас… не знаю. Не могу объяснить.
– Ты не можешь объяснить, что такое час, зато берешься объяснять, что такое бог, – отстраненно заметил скорченный старик. – Ты берешься говорить о времени, а сам выронил кусок собственной жизни.
– Выронил и с каждым днем затаптываешь его все глубже, – поддакнул жаба.
На минуту я забыл о связанных руках. Этот вшивый коротышка каким-то образом догадался о том, что я законсервировал память.
– Вы все кричите, что знаете своих богов, но вы не знаете даже себя, – кашлянула синюшная девица. – А раз вы не знаете себя, вы превращаете богов в таких же глупцов, как вы сами. Бог – непознаваем, а вы превращаете вашего Юпитера в мстительного безумного старика.
– Это точно, точно! – сварливо поддакнул жабообразный. – Вы делаете ваших богов такими же дурными, как вы сами!
– И чем глубже ты затаптываешь в толщу времени свою оброненную жизнь, тем тяжелее тебе собраться воедино, – встряла бородавчатая старуха. По ее раздвоенному подбородку стекала слюна, а от одежды нестерпимо разило испражнениями.
– Что вам от меня нужно? – Кажется, я начинал их бояться. Я не боялся, что они прикончат меня, но испугался за собственный рассудок. Сообща они могли довести меня до безумия.
– Нам – ничего, – ухмыльнулся жабоголовый. – Это ведь ты к нам спустился с неба, а не мы к тебе. Нам от вас ничего не было нужно.
– Вы меня отпустите?
– Нет. Здесь ты можешь не бояться. И мы можем не бояться. Если ты сейчас уйдешь, то погубишь всех.
– Погублю?! Напротив, мы вам помогаем. Вы застряли в грязной пещере и считаете, что так и надо жить. Вы просто не видели настоящей жизни, – я понимал, что мои увещевания бессмысленны, но делал еще одну попытку их вразумить. – Вы не были в космосе, на других планетах, даже на дрейфующей базе вы не были. Вы думаете, что ваш лес – это весь мир, но мир намного больше. На нашей планете жить в тысячу раз удобнее и приятнее, чем здесь. Там нет болезней и хищных зверей, там не надо охотиться и спать в луже, понимаете?..
– Это нужно только тебе, – надо мной склонилась сморщенная рожица старого лесняка. На его груди болталось новое ожерелье, составленное из коренных зубов. – Тебе надо вспомнить и собраться воедино. Тогда ты сможешь встать и уйти. Если ты захочешь уйти.
Я перевел взгляд на сальное рыло его внучки. Она тупо позвякивала подвешенными к поясу бутылками и пускала пузыри из ноздрей. Та еще семейка. Если я захочу уйти! Очевидно, следует понимать так, что меня пытаются соблазнить этой кикиморой!
Руки болели невероятно, а еще чесалась спина. Я сделал усилие, чтобы почесаться о землю, на удивление легко перевернулся и забыл о своем настойчивом желании. Меня снова охватило это странное и непривычное чувство.
Покой.
Кажется, я впервые за несколько лет ошибся в определении времени. Над буйным цветущим лесом затевался немыслимой красоты закат. Это означало, что ящер вез нас в пасти не день, а как минимум – сутки, и еще сутки нас волокли по джунглям на импровизированных волокушах, в которые были впряжены низкие толстоногие животные, похожие на ослов.
– Как же мне собраться воедино?
– Если ты искренен в своем желании, мы поможем тебе.
– Вы умеете?.. Вы знаете, что я сделал с долгой памятью?
– В тот момент ты поступил мудро, – кивнул старичок с бородавкой. – Вероятно, если бы ты собрался воедино раньше, ты бы погиб. Ты бы погиб и погибли бы многие.
– Это почему? – тупо спросил я.
– Твоя жизнь, втоптанная в толщу времени. Очевидно, она была достаточно трудной. Поэтому мы не можем отпустить тебя. Либо ты соберешься воедино, либо умрешь здесь.
– А если я убегу?
– Серые гелба найдут тебя и закупорят тебе рот землей. Чтобы ты не мог рожать призраков.
– Значит, вы признаете, что это вы напали на миссию в городе Мясников?
– Мы не нападали.
– Но ты только что сказал…
– Мы торопились. Мы пытались спасти тех, кого можно было спасти. Но одни мы не могли вывести из города тысячи жителей, нам помогали серые гелба. Они верят, что, если запечатать рот, мертвец не сможет плодить призраков. Такова их вера.
– Значит, убивали поселенцев не вы, а серые гелба? Только с них и спрос?
– Гелба убивали только тех, кто плодил призраков.
У меня голова шла крутом.
– Как я соберусь воедино? Я не знаю шифр! Вы даже не представляете, как это непросто. Нужны две части цифрового кода и два секретных слова. Половина мне известна, а половина хранится в ячейках Банка памяти легиона!..
– Не кричи, зачем кричишь? – осадила меня девчонка. Из ее волосатого рта брызгали слюни. – Все, что тебе нужно, у тебя вот тут, – кривым закопченным ногтем она постучала мне по лбу. – Кто хотел, тот легко освободился, хе-хе-хе…
– Кто хотел? – спохватился я. – Выходит… Так вы их не убили? Бауэр и Мокрик живы?
– Ты имеешь в виду двоих юношей, номера два-два-семь-семь-один-три-девять-«эм» и номера два-четыре-семь-семь-три-шесть-девять– «аш»?
– Как?.. Наверное… Если вы мне их покажете, я смогу убедиться, – естественно, я начисто забыл личные номера клибанариев, выколотые у них, как и у меня, в трех точках тела.
– Можем показать, – неожиданно осклабилась старуха, затем поймала за лапу здоровенного мохнатого паука и с наслаждением отправила себе в пасть. – Можем. Тот, которого ты называешь Бауэр, пытался сбежать. С ним трудно разговаривать, пришлось его пока связать. А тот, кого ты называешь Мокрик, ушел с охотниками ловить летучих рыб в пещеру Моадих. Охотники скоро вернутся.
– Как это… ушел ловить рыб? – У меня в голове произошло небольшое землетрясение. – Что вы с ним сделали?!
– Мы ничего с ним не делали. Юноша по имени Мокрик вчера пожелал собраться воедино.
Я попытался сосредоточиться. Лесняки сидели вокруг меня, вычесывали вшей, жевали, пускали газы, хихикали, но я не чувствовал, чтобы они радовались. Я снова оказался в тупике. Их совершенно не радовала моя поимка. И похоже, они говорили правду.
– Мокрик собрался воедино? Это означает… – Я облизал губы. Такие слова было непросто произнести сразу. – Это означает, что вы расконсервировали его память?
Они закивали со счастливыми рожами. Тетка сожрала еще одного мохнатого паука. Приветливым жестом она протянула мне половинку, но я счел своим долгом отказаться. Мне не очень хотелось заблевать себе грудь.
– Вы вернули ему память?.. Но зачем?
– Он был не до конца человеком. Теперь он человек.
– И… как он себя чувствует?
– Ты можешь сам поговорить с ним.
Где-то звонко ударил гонг. Пучеглазый старик поднялся, давая понять, что аудиенция закончена. Меня снова ждала жидкая похлебка, кусачие насекомые и толстая цепь, уходящая в рот каменной бабы.
– Подождите… Если я откажусь, вы убьете меня?
– Нам придется так поступить.
– Но почему?! Почему?.. Стойте, стойте… – В голове у меня все крутилось.
Но лесняки уже садились в лодку. С кормовым веслом управлялся улыбчивый малый, с жабрами на шее.
– Потому что это мы принесли на Бету Моргану свои глюки, – тихо сказал кто-то у меня за спиной.
Это был Мокрик.

48
СОЛЕНАЯ ПРАВДА

Знаете ли вы истинный вопрос для мыслителя? Вопрос этот таков: какое количество истины я могу вынести?
Ф. Ницше

Я смотрел на его голые ноги и руки, на шерстяной мешок, подпоясанный веревкой. На нем не было скафандра и штатного оружия, не было медицинского браслета и усилителей зрения. В одной грязной руке он держал заостренную палку, с нанизанной на нее горячей, дымящейся рыбой. Рыбу мой бывший клибанарий запек целиком, вместе с задними перепончатыми лапами и зубастой пастью.
– Ты сошел с ума, – сказал я. – Ты погибнешь.
– Хочешь рыбки? – спросил он, усаживаясь рядом. На груди у него болталась веревка со свежим щетинистым ухом.
– Мокрик, зачем тебе ухо?
– Ухо койахта означает, что я впервые убил зверя один на один. Собравший дюжину ушей может готовить выкуп невесте.
– Что?! Чьей невесте?
– Своей невесте, – Мокрик говорил, как о чем-то абсолютно естественном. – Волкарь, нам надо серьезно поговорить.
– Меня надо развязать.
– Этого я не могу. Не я тебя связывал.
– Ты подонок! Почему они тебя развязали?
– Потому что я согласился восстановить память. А еще, потому что я дал обещание не убегать.
– Дал обещание? И этого достаточно? – Я всерьез испугался за его разум.
– Но ты даже не попытался дать им такое обещание, – Мокрик возражал совершенно спокойно, дружески, как будто я не был связан и оба мы не торчали посреди враждебного леса.
– Но это ведь полный бред! Ты смеешься? Кто будет верить обещаниям врага?
– В этом вся наша беда, Волкарь, – Мокрик прилег рядом со мной, точно мы вместе выехали на загородный пикник. Он отщипывал рыбу маленькими кусочками и не спеша отправлял ее в рот, его бестолковые глазенки разглядывали что-то в небесах. – Вся наша беда, командир, в том, что мы других меряем по себе. Поэтому мы никому не можем поверить. Мы восстановили против себя всю планету, и не только эту планету. Мы приходим и берем то, что нам надо, не спрашивая у хозяев территорий. А если нам не дают, мы заявляем, что на конфедерацию готовилось нападение, что сенат готов защитить наши кровные интересы в любой точке вселенной… Ты не веришь людям, командир, поэтому тебе сложно представить, что аборигены поверили мне.
У меня не сразу нашлись слова для возражений. Налицо" была явная государственная измена, никаких иных трактовок поведению Мокрика я дать бы не сумел.
– Я почти сутки провел с колдунами на островке, который здесь называют Место черепа, – продолжал Мокрик. – Иногда декодеры не справлялись, в их глоссарии оказалось недостаточно слов, чтобы отразить все понятия лесного народа… Волкарь, до нашего появления на Бете почти не было глюков. Все эти кошмары, живые и неживые, породили мы. Ты не можешь в это поверить? Я тоже сначала не верил, но потом все обдумал, не торопясь. Бете Моргане еще повезло, что половина поселенцев – это воинский контингент, искусственно лишенный памяти. А вторая половина – это научные работники и шахтеры. Люди, хоть и с фантазией, но трижды проверенные на психодетекторе, непьющие и обладающие высокой степенью устойчивости…
Поэтому, командир, глюки родились не сразу. Кора планеты продуцирует любые живые и неживые формы, вот в чем дело. Кора откликается на призыв мозга, поэтому лесняки и горожане живут дьявольски долго по нашим меркам и практически не болеют. Но им никогда не показывали фильмы ужасов, никогда не читали в детстве страшных книг, вот в чем дело. Волкарь, все эти громадные вороны, хищные фламинго… Этих чудовищ породили мы, командир.
– А как же ящеры? – перебил я. – Нас во рту несла ящерица, это тоже глюк?
– Нет, это дрессированное животное, точнее – земноводное, – пожал плечами Мокрик и отправил в рот последний кусочек рыбы. – Лесняки рассказали мне, как они боролись против первых глюков в городе Шакалов. Потом – в городе Псов. Потом глюки обрели самостоятельность и двинулись из городов в леса, их стало почти невозможно остановить…
– Но поселенцев-то убивали дикари! – взвился я. – Мокрик, ты идиот! Кому ты веришь? Пока ты просиживал штаны в аналитическом отделе, я дрался с этими уродами в лощине Девственниц, а потом в городе Висельников. Никаких глюков я не встретил, клянусь. Поселенцам резали глотки твои дружки-лесняки, понял?..
Мокрик тяжело вздохнул.
– Командир, ты прав. Но лесняки были вынуждены убивать поселенцев. И то не всех, а только тех, кто представлял опасность. Лесняки не могли объяснить Первой обогатительной корпорации, что лучше не затевать здесь шахт и не строить комбинаты. Волкарь, кто бы стал слушать бредни аборигенов?! Скажи мне, наш великий сенат когда-нибудь слушал мнение малых народов?
Мокрик демонстративно замолчал, якобы ожидая ответа. Но мне отвечать расхотелось.
– Значит, это правда? – спросил я. – Насчет предразумной коры, и все прочее?
– Я не успел в этом разобраться, – виновато заулыбался Мокрик. – Насколько я понял, маленькие горожане находятся в некоем подобии симбиоза с городами. Точнее, с тем, что мы называем «городами». Лесняки в городах жить не могут, но несут ответственность за своих мелких братьев и немедленно приходят к ним на помощь, если какая беда… А сами города, опять же, насколько мне хватило декодера, построили совсем иные люди много тысяч лет назад. И опять же – не построили, а «придумали». Да, декодер употребил именно такой глагол.
– Чужие? – напрягся я. – Пришельцы? Что они хотели, тоже цезерий?
– Колдуны об этом не помнят, – вздохнул Мокрик. – Я тоже спрашивал, но услышал мало. Вполне вероятно, что наши академики из Бюро развития правы – города не для жизни, это аккумуляторы энергии. Колдуны раз двадцать повторили мне свои легенды, но я понял крайне мало. Каким-то образом время в сферах взаимодействует с гравитационными полями и создает черные дыры. Колдуны, между прочим, не обладая познаниями в астрономии, очень точно называют черные дыры местами, где «время превращается в песчинку, а песчинка становится горой». Да, вот еще что… У лесняков есть легенда, что в городе Псов скрыто много больше, чем здесь, а есть еще где-то край Палача, или город Палача…
– Такого нет, – быстро сказал я.
– Это для нас такого нет, – возразил Мокрик. – Старики утверждают, что в городе Палача находится прялка, которая прядет нить сущего, и механизм этой прялки запустили те же, кто придумал города. Кстати, лесняки в курсе темпоральных и гравитационных изменений, но они им не придают значения. А вот глюки чертовски опасны. Глюки могут убить все живое. Пока не было нас, жители очень редко рождали чудовищ. Здесь каждому с детства известно, что надо избегать гнева и обид. Они берегут друг друга, командир, мы так не умеем.
Мокрик замолчал. Складывалось впечатление, будто он ждет продолжения рассказа от меня.
– И что? – спросил я. – Мы должны убраться с Беты?
– Именно так, – кивнул Мокрик. – Если не хотим дождаться сумасшествия. Достаточно единственного сумасшедшего, а такие порой возникают, особенно в ученой среде… и мы можем столкнуться с глюками, которые пролезут на наши триремы и наши дрейфующие станции. Они не привязаны к планете, Волкарь. Это нечто новое, совершенно новое для нас, понимаешь? Кора Беты производит структуры, способные к саморазвитию и даже к размножению…
– А Бауэр? – спросил я. – Он проснулся? Ему тоже поверили, как и тебе?
– Бауэр поступил коварно и глупо, – Мокрик опечалился. – Он еще вчера, как и я, согласился на расконсервацию памяти. Мы спрашивали про тебя, но нам сказали, что ты отказываешься. Бауэр прошел процедуру успешно, его не рвало, как меня. Я лежал еще часа четыре, не меньше. Он быстро поднялся и молча ушел в хижину для омовений. Я не видел, но мне рассказал Ныхтола, что Бауэр плакал. Он долго лежал в хижине, и старики велели его не трогать. На рассвете с ним собирались говорить в первый раз. Ныхтола сказал, что с такими, как Бауэр, надо говорить много раз. Слишком сильно его опутал обман настоящего и обман прошлого. Старейшины ушли, а Бауэр дождался темноты. Он выбрался позади хижины, нырнул в воду и под водой сумел добраться до храмового острова…
– Молодчина! – вырвалось у меня. – Вот истинный манипуларий, верный солдат сената, не то что ты. Мокрик, тебя будет судить гласный суд!
– На храмовом острове Бауэр избил двоих мальчиков, которые охраняли скафандры, забрал тазер, нож, скафандр и сбежал.
– Отлично! – Меня так и подмывало плюнуть подлецу Мокрику в его унылую харю, но я сдержался. Он ведь мог уйти и бросить меня одного, а мне еще следовало вытянуть из него немало информации. – А что с Маори? Где она?
– С ней произошла неприятность, – бывший стрелок Бор, кажется, искренне опечалился. – Волкарь, ты помнишь наши «ампулы силы»? Ну о чем я спрашиваю, раз ты сам нам их раздавал. Так вот, доктор Маори мне кое-что рассказала. Точнее… она бы не стала рассказывать, но… еще позавчера мы ведь думали, что нас зажарят живьем. Доктор Маори давала присягу и в свое время получила секретный допуск к некоторым химическим разработкам. Оказывается, гражданским тоже давали «ампулы силы», только им говорили, что это обязательные витамины для планеты с агрессивным климатом. Их давали всем и включали в обязательный рацион. Доктор Маори их тоже кушала, потому что не кушать нельзя. Волкарь, ты ведь помнишь, как верещит бортовой лазарет, когда кто-то из нас случайно не выпивал дневную норму ампул? Ну вот, у гражданских примерно то же самое, обязательный перечень витаминов для борьбы с местными страшными инфекциями и обязательная проверка в лазарете…
Мокрик покачал головой, как будто мысленно препирался еще с кем-то. Я уже не сомневался, что лесняки применили к бедняге какие-то хитрые яды, он стал еще хуже, чем раньше. Если бы у меня была развязана хотя бы одна рука, не сомневаюсь, я одолел бы его за минуту!
– Говори уже, дьявол! – напомнил я. – При чем тут «ампулы силы» и эта ненормальная Маори, из-за которой мы все едва не сдохли? Какая связь?
– Маори Бирк разрабатывала побочный продукт, но проявила достаточно любопытства. Она выяснила, что «ампулы силы», которыми снабжают легионеров, и некоторые компоненты якобы витаминной группы имеют одинаковый состав. Само по себе, это не преступление, напротив, это вполне естественно. Но Маори принялась копать дальше. И обнаружила, что именно этот компонент в «ампулах силы» отвечает за устойчивое сохранение консервированной памяти. Маори Бирк стало интересно, сможет ли она отказаться от приема обязательных медикаментов. Дело происходило около месяца назад. Она объявила о легком недомогании, ее заменила та самая толстая Венера. Маори Бирк не просила пропуск наружу, поэтому как бы не нуждалась в приеме препаратов, обеспечивающих охрану от местных инфекций. Но не прошло и трех дней, как ее лазарет поднял тревогу и передал сигнал на пульт главного лазарета миссии. Причем люди тут никакого давления на Маори не оказывали, ни ее непосредственный шеф, ни начальник медицинской службы, ни директор центра. Все честно выполняли свой долг. Ты улавливаешь, куда я клоню, Волкарь?..
Кажется, я начал улавливать, но на всякий случай изобразил серьезное непонимание.
– Брось, Волкарь, ты же сильный аномал, – невесело расхохотался Мокрик. – Ручаюсь, ты давно все понял, а прикидываешься потому, что ищешь способ меня обмануть.
– Ты намекаешь, что у доктора Маори и… у других тоже законсервирована память?
– Гораздо хуже. Очевидно, не все гражданские лица, служащие сейчас в миссиях на Бете, подвергнуты этой процедуре. Но многие. В частности, доктор Маори. Лазарет в приказном порядке выдал ей распоряжение о приеме витаминов. Отказ от их приема означал бы бунт, неподчинение начальству. Причем никто конкретно против Маори Бирк ничего не имел, ни ее начальство, ни доктора. Но ослушаться лазарет невозможно, это запрограммировано очень хитро и ловко, как и в случае с армейскими «ампулами силы». Вспомни, командир, разве кто-то вправе отказаться от приема транка? Такого солдата мигом увезут на психическое обследование… У Маори Бирк в сознание введена ложная память, примерно тринадцать лет назад, во время учебы в университете. Это мы уже выяснили до того, как лесняки начали ее готовить.
– Ты хочешь сказать… – Я с трудом подыскал нужную формулировку, даже забыл, что лежу, связанный, посреди джунглей. – Ты хочешь сказать, что лазарет заставил Маори принимать ампулы?
– Гораздо хуже, – Мокрик сел, печально сгорбившись, и стал смотреть на воду. – Она ведь химик экстра-класса. Она проверила пищу, которую ей выдавал автоматический буфет. Она проверила другие лекарства, вполне невинные, которые принимала во время месячных или от головной боли.
– И нашла… ту же дрянь? – Мне стало холодно, несмотря на ласковое вечернее солнце. – Мокрик, ты сам понимаешь, что ты несешь? Пять секунд назад ты заявил, что Первая обогатительная корпорация подменяет память своим сотрудникам без их согласия.
– Боюсь, что этим занята не только Первая обогатительная, – Мокрик вытянул открытую ладонь, на нее спланировало изящное насекомое с четырьмя радужными крыльями и глазами на длинных усиках. – Командир, ты помнишь, что меня перевели к вам из аналитического отдела? Это временная боевая практика, которой в обязательном порядке подвергают всех, кто засиделся в штабе. Так что я хочу сказать? Я, конечно же, не химик, но от скуки как-то раз решил не принимать «ампул силы». Да я уверен, что и ты, командир, проходил через это. Каждый легионер рано или поздно пытается нарушить правила. Чем все закончилось, ты догадываешься. Мне было очень худо, невероятно худо, все кости гнуло, рвало, в глазах плыл туман. Но самое печальное – потеря боеготовности, о чем личный лазарет на браслете немедленно доложил лазарету триремы. Я сам прекратил глупые эксперименты, вернулся к поеданию транка и уже на следующее утро готов был свернуть горы, здоровье вошло в норму. В наших ампулах ведь действительно полно полезных веществ… Я все это вспомнил, командир, когда говорил с Маори, перед тем как лесняки ее усыпили. У нее ведь было то же самое, Волкарь. Только она сама догадалась, что у нее украли прошлое.
– Так лесняки… вернули ей память или нет?
– Вернули, командир. Она собралась воедино.
– Маори… как она это перенесла?
– Гораздо хуже, чем я, и наверняка хуже, чем Бауэр. Она проснулась и долго плакала, а потом снова уснула, после бульона. И спит до сих пор. Такое впечатление, что она в коме, но это сон. Очень крепкий сон.
– Вероятно, лесняки что-то напутали с раскодировкой?
– Вероятно, ей не слишком легко перенести правду, командир.
Мокрик не мешал мне думать.
– Так ты не поможешь мне освободиться? – на всякий случай, еще раз спросил я.
– Извини, но я обещал хозяевам острова Спасения, что этого не сделаю. Проблема в том, что ты сразу попытаешься сбежать, а бежать тебе крайне опасно. Знахари острова силой мысли удерживают зарождение глюков в диаметре примерно пять миль. Дальше – начинаются свободные земли, где может произойти все что угодно. Там могут встретиться капризы планеты и фантомы, вызванные мозгами тысяч разных существ. Как разумных, так и бестолковых червяков. Ты один, без дорог, не прорвешься к ближайшему поселению. Так же и Бауэр не доберется… но он не поверил и сбежал.
– А ты, Мокрик? – Мне захотелось как-нибудь его подловить. – Если ты захочешь уйти, неужели не найдешь способ?
– Я никуда не пойду, командир. Мой отдел занимался проблемами коммуникаций с коренными народностями. Я попал именно туда, куда хотел, – он зашвырнул в озеро острую пику, на которую нанизывал жареную рыбу.
– Мокрик, а что ты вспомнил? Что с тобой было… ну, до первой учебки в академии?
– Я тебе непременно расскажу, – лицо Мокрика как-то странно дернулось влево, он поспешил отвернуться. – Непременно расскажу, командир, если ты захочешь слушать.
– Слушай, ты можешь молчать о своем детстве, – сказал я. – Но ответь мне только «да» или «нет». Ты не потому переметнулся к врагам, что вспомнил о своем детстве какую-нибудь гадость? Ну, не знаю… может, ты был уголовником или убил кого-то. Или твой отец был убийцей?
Бывший младший стрелок Бор поглядел на меня сочувственно и заговорил о другом:
– Здесь около двух десятков больших и малых островов, Волкарь. Не одно озеро, а целая система озер, с выходами подземных рек, водопадами и скрытыми пещерами. Забавное население, очень пестрое. Четыре народности проживают компактно, поскольку тут их храмовый остров, Место черепа. А тех, кого сенат считает дезертирами… лесняки спасли их тут. От самих себя. От их собственных глюков, которые формируются не сразу, примерно около полугода. Полгода, командир, ты заметил? Планета полгода переваривала наши кошмары, выпуская их наружу мелкими порциями, зато теперь прорвало… У каждого из дезертиров свои причины скрываться от военных властей, но у меня таких причин нет, – Мокрик отряхнул свое шерстяное рубище, обогнул меня и исчез на другом краю островка. Потом загремели уключины, и мой бывший подчиненный снова появился, но уже в узкой лодочке, обтянутой шкурами. – Командир, знаешь, почему эти места прозвали островом Спасения? Я тебе скажу, не отворачивайся. Сюда сейчас бегут тысячи из ближайших городов и деревень. Так уж сложилось – именно среди зеленых гелба есть самые сильные колдуны. Только они умеют отвратить глюки, хотя бы временно.
Мы всем приносим несчастья, Волкарь.

49
МЕСТО ЧЕРЕПА

Ведь подобно тому, как бывает иногда милосердие, которое наказывает, так бывает жестокость, которая щадит.
Августин Аврелий

– Волкарь, ты живой?
– Не называй меня так больше… Меня зовут Никос Бродич.
– Как скажешь, командир, – Маори рассмеялась.
Она совсем не уважала военных и давно перестала уважать начальство. Давно уже называла меня на «ты» и смеялась при каждом слове.
– Я больше не командир. Я – тоже предатель.
– Ты не предатель. Это они обманули тебя. Вербовщики обманывали многих из вас. Наверняка, они наплели тебе что-то романтическое?
Я осторожно приоткрыл левый глаз. Потом – правый. Маори деликатно заткнулась, и я ей был безмерно благодарен. Я чертовски нуждался в одиночестве. И в то же время я чертовски нуждался в людях. Я снова закрыл глаза и попытался сопоставить эти два несопоставимых желания.
– Что с Бауэром? Он с нами?
– С ним проблема… – Маори замялась.
– Он так и не вернулся?
– Юноша по имени Бауэр ударил ножом Ныхками… – девичьим голоском защебетал декодер. – Он собрался воедино, как вы, как другие, кто живет на острове Спасения. Он собрался воедино, но ударил Ныхками и убежал. Он тяжело болен. Он нуждается в помощи. Он умрет в зыбучих песках Скейлих.
Девица затихла. Она сидела с другой стороны от моего ложа и, кажется, держала в руках миску с чаем. Я смотрел в потолок. Закопченные жерди сходились в центре, схваченные веревкой в пучок. Там свила гнездо маленькая желтоклювая птичка. Птичка улетала и возвращалась к своим птенцам. Раз за разом она проделывала одно и то же движение, без устали расправляла крылышки и мчалась за новой порцией пищи. Солнечные лучи просверлили десятки дыр в крыше хижины. Пахло травяным чаем, разогретой баней и свежими лепешками. Хорошо пахло, вкусно.
– Маори, я давно тут валяюсь?
– Никос, ты проспал четверо суток. Ты хочешь чего-нибудь? – Надо мной склонилось ее милое веснушчатое лицо. Мне вдруг безумно захотелось зарыться в ее волосы и затихнуть надолго. Не любовь делать, не целоваться, а спрятаться.
Я так давно не прятался.
– Я ничего не хочу. Оставь меня в покое… пока.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное. Четверо суток. После того, что лесняки со мной сделали, я стал каким-то заторможенным. Я отвернулся и стал наблюдать за хороводом сиреневых бабочек, пляшущих над водой, затем уснул.
Вновь я очнулся на закате. Огненные языки облизывали край горизонта, свободный от крон деревьев. Маори пропала, девушка-дикарка возилась где-то поблизости, я слышал ее негромкую песню и плеск воды. Я попытался сесть. Получилось, хотя закружилась голова. Кажется, я здорово оброс, непривычно и неприятно. В академии нас проверяли ежедневно на предмет небритости…
Оказалось, что хижина совсем маленькая и стоит она посреди лысой, как череп, горы, высоко поднимающейся над сонным озером. Зеленокожая девица стирала мое белье, низко нагнувшись над шаткими мостками. Когда я на четвереньках выбрался наружу, она обернулась, не прекращая петь, и помахала мне рукой. Они сняли скафандр и переодели меня в длинную расшитую рубаху, похожую на женскую ночную сорочку.
Странно, почему это раньше мне язык лесняков казался вороньим карканьем, а девица эта своим видом ничего, кроме отвращения, не вызывала? Сейчас, на закате, она вовсе не показалась мне зеленой уродиной. Напротив, без пустых бутылок, в простом коричневом платье, обрисовывалась весьма соблазнительная фигурка. А ее пасть…
И вовсе не пасть, а просто большой, дьявольски чувственный рот, сказал я себе. Может быть, зубы немного кривые и прикус неправильный, но любой дантист исправит это за полчаса…
Солнце почти скрылось. Пурпурные блестки побежали по теплой вечерней воде. Я не успел заметить, как деревья начали сбрасывать листву. Колышущиеся гиганты походили на знатных матрон в огненных нарядах, они сорили золотом и огнем повсюду, забрасывая танцующих вокруг костра жителей деревни, и лениво жующих у привязи быков, и остроконечные крыши хижин, возле которых скалились каменные боги…
Почему я раньше не замечал, как тут красиво?
Позади кто-то кашлянул. Давнишние приятели, но я их тоже не сразу узнал. Сгорбленный старик больше не казался мне похожим на мерзкую крысу; напротив, я давно не встречал столь благородного и умного лица. Его молодой друг отнюдь не походил на жабу – скорее, на добродушного сельского увальня, с приятной широкой улыбкой и ямочками на щеках. Свирепая тетка с двумя ножами на Поясе слегка смахивала на утку походкой, но ее можно было вполне назвать симпатичной. Ее гнойные бородавки куда-то подевались, а пахло от нее вообще замечательно – сладкими пирогами, или медом, или джемом…
Все трое поклонились, дотронулись пальцами до моего локтя и сели у порога.
– Вода прибывает, – с тревогой произнес старый вождь. – Мы ошиблись в солдате по имени Бауэр. Он убежал, но не смог уйти далеко. Он пробрался к одной из наших плотин, там, наверху… – Старик махнул рукой в сторону заросших лесом каменных уступов. – Он перерезал канаты, и вода теперь заливает нижние деревни. Все свободные мужчины побежали туда. Ты можешь нам объяснить, зачем он это сделал?
Я не мог им объяснить. Я открыл рот и снова закрыл. Потом я закрыл глаза и с радостью убедился, что способности не покинули меня. Я по-прежнему чувствовал Бауэра. Он находился недалеко, весь мокрый, голодный и дьявольски злой. А еще его, кажется, укусила какая-то дрянь в руку, и рука раздулась. Но укус не смертельный.
– Я могу найти его, – сказал я. – Отпустите меня, я найду его и попрошу больше так не поступать. Он напуган и растерян. Он не может найти выход.
– Лучше не надо, – покачал головой старик. – Солдат по имени Бауэр безумен. Он убил солдата по имени Мокрик. Ты лучше подожди, пока мы справимся с наводнением. В лесу опасно, вода прибывает слишком быстро.
– Что?! Убил Мокрика?
Мне внезапно стало очень холодно.
– Как это случилось? Почему? Да говорите же!
– Солдат Мокрик долго ждал, пока ты проснешься. Тебе было очень плохо. Солдат Мокрик ждал тебя, чтобы вместе идти искать солдата Бауэра. Потом стало известно, что солдат Бауэр ранил одного из сторожей и сломал маленькую плотину на ручье. Вчера мы починили плотину. Старейшины сказали, что можно отвязать агхра и идти на поиски. Если ум человека кипит – его можно остудить. Но если ум человека холоден, а поступки безумны, его лучше уничтожить. Так решили старейшины. Но солдат Мокрик просил нас не устраивать охоту. Он обещал, что сам поговорит с вашим другом. Но солдат Бауэр не стал разговаривать. Мы слышали, он кричал. Он обзывал нас чернозадыми, это смешно. Он обзывал солдата Мокрика гадом и предателем белого человека. Потом солдат Бауэр убил солдата Мокрика и убежал.
Я потянул за веревку, свободно обвязанную вокруг моей щиколотки. Из хижины выкатилась ржавая гирька, к ней был привязан другой конец веревки.
Мне требовалось время, чтобы обдумать. С Бауэром что-то случилось. Наверное, лесняки слишком грубо вернули ему память. Он ведь не просил об этом, вот и сорвался…
Но Мокрик! Тысяча дьяволов, безобидный, самый умный стажер из штаба! Дьявол… Нас обоих отдадут под суд.
Надо было что-то спросить. Что-то другое.
– Почему я привязан этой… этим шнурком?
– Потому что ты больше не наш пленник. Но ты пленник самого себя. Веревочку ты легко можешь оборвать. Ты можешь уйти и даже взять свои тяжелые доспехи. Однако веревочка напомнит тебе, что уходить рано.
– Рано? Почему? – Я невольно прислушался. Где-то отчетливо нарастал шум воды. Даже не шум, а низкий рев.
– Потому что ты до сих пор уверен, что ваша конфедерация – это лучшее государство в мире и все должны жить так, как вы и ваш сенат…
Зубастая девчонка плакала. Я вспомнил, как Мокрик спас ее от Бирра и как Бауэр его отговаривал спасать дикарей.
– Я ненавижу сенат, – перебил я. – Они во всем виноваты. Теперь я вспомнил и больше не забуду. Они оккупировали мою страну. Они разорвали ее на части. Они обманом заманили меня на службу. Сенат мог остановить войну, мои родители были бы живы… Мои сестры были бы живы. Конфедерация сместила нашего президента, а потом они ждали. Они ждали, пока нас вырезали наши соседи… Они обманули меня. Я родился вовсе не в западном Лонгтауне, а на другом континенте. Я родился в Славии, они заставили меня забыть мой родной язык! Я их ненавижу.
Кажется, я заплакал. Кажется, кто-то гладил меня по голове и обнимал за плечи.
– Ненависть – плохой товарищ, – рассудительно заметила женщина, похожая на утку.
– Я ничего не помню, что было вчера, – пожаловался я. – Почему вы меня не разбудили? Я бы остановил его…
– Вначале ты кричал и дрался. Ты требовал тебя освободить, кричал, что конфедераты – подонки, что ты лично взорвешь сенат и отрежешь головы вербовщикам.
– Я такое говорил?!
Старик улыбнулся своей внучке, та все еще плакала, склонившись над корзиной с чистым бельем. Против своей воли я пожирал глазами ее тело под облепившим ее мокрым платьем. Кажется, с моей памятью сыграли несколько дурных шуток. Я никак не мог припомнить лицо Клавдии.
– И что будет, если я оборву веревку?
– Ничего. Ты еще не собрался воедино, хотя вернул память. Но ты на верном пути. Ты уже признаешь, что мир имеет право на несколько истин… – Тут декодер закряхтел, будучи не в состоянии подобрать верный перевод. – Ты уже признаешь, что ваш сенат – не единственное мерило ценностей во вселенной…
Я снова закрыл и открыл глаза. Вокруг оказалось еще красивее, чем мне показалось вначале. Над холмом посреди озера низко склонялись деревья, рассыпая розовые и огненно-рыжие лепестки. Медленно плывущие по протокам лодки точно вырезали черные полосы среди ковра лепестков. Пушистые голубые обезьянки перепрыгивали с ветки на ветку и корчили рожицы. Иногда они дрались из-за вытянутых, пупырчатых плодов. Рев воды слышался все отчетливее, сквозь него прорывались далекие выкрики и перестук барабанов.
«Мокрик…» – подумал я. Я вспомнил его идиотскую губную гармошку, его скучные штабные отчеты. Его рассудительную манеру говорить, его манеру плеваться при разговоре.
Я предпочел бы сейчас быть заплеванным с головы до ног. Бауэра убьют. Спустят с поводков своих неведомых, наверняка плотоядных агхра и сдерут с этого придурка шкуру…
С островов приплыли еще две лодки, мягко ткнулись носами в мох. Из них выбрались человек восемь, мужчины с детьми на плечах, женщины с корзинами, закутанные в живые меховые накидки. Так мне показалось сначала. Конечно же, это были никакие не накидки, а такие хитрые зверьки, плоские, горячие и бескостные. Их тут запросто использовали вместо одежды, а кормили сладкими ягодами, растущими на кочках.
На острове Спасения многие вещи происходили легко. Гораздо легче, чем в том мире, который остался в тысяче миль к северу.
Меня поразили их лица. Люди смотрели на меня, а я – на них. Некоторое время я не понимал, что происходит, потом до меня дошло. Это были не лесняки, а белокожие тесейцы, только здорово изменившиеся под воздействием лесной жизни. Все загорели и загрубели, мужчины обросли гривами и бородами, женщины совсем иначе красили лица и носили иные, дерзкие, аляповатые украшения. Мужчины вылезли с топорами, в одной из лодок лежали бухты веревок и кабеля.
– Вы – дезертиры? – Я впервые заговорил с теми, с кем устав запрещал общаться. Мне все еще что-то мешало, словно требовалось разрезать перепонку, скреплявшую язык с нёбом. – Вы приняли местную веру?
Мне все еще было трудно стать настоящим.
Стать просто человеком.
Один из бородатых мужчин кивнул. На нем, поверх меховой выворотки, красовалась полуистлевшая форма инженерного дивизиона.
– Меня выбрали лидером колонии, – слегка шепелявя, признался он. – Назад мы не вернемся, но дело не только в вере. Мы отвергаем прогнившие ценности конфедерации. Мы предпочитаем жить бедно, но без ежедневной рекламы средства для мытья унитазов. Мы считаем, что сенат должен был спросить у народов Беты, хотят ли они этой оккупации.
– Мы приплыли, чтобы забрать тебя, – с мягкой улыбкой произнесла рыжеволосая женщина. На ее руках спал завернутый в живую шкурку ребенок. – Старейшины считают, что тебе пока лучше находиться среди своих.
– Пока ты не поймешь, что свои – везде, – добавила большеротая внучка вождя. Из глаз ее все еще катились слезы.
– Колдуны ошиблись в твоем приятеле, надо было его убить в городе, – буднично сообщила рыжеволосая женщина. – Он разрушил вторую, основную плотину, теперь вода прибывает, она уже затопила нижнюю деревню. Мы приплыли, чтобы тебя забрать. Придется некоторое время продержаться на горе, пока мужчины не восстановят плотину. Идем в лодку, надо спешить. Старейшины просят тебя о помощи. Помоги им найти солдата. Его обещают не убивать, его даже вернут назад к вашему военному лагерю. Помоги найти его, ведь ты его слышишь, ты его командир. Пожалуйста…
Я оглянулся на шаткие мостки. Тесейка не обманывала – вода заметно прибывала, мостки наполовину скрылись под водой. Я потянул свою веревку, поднял с земли железную гирьку, к которой она была привязана. Веревку обмотал вокруг пояса.
Мне еще рано было рвать путы.
– Дайте мне тоже топор, – сказал я.
Лесняки переглянулись. Я слышал их растерянные мысли. Они не доверяли мне. Некоторые и сейчас готовы были меня прирезать. Потом кто-то протянул мне древко с блестящим лезвием секиры.
Я принял оружие. Лезвие было отвратительно отбалансировано, рукоятка слишком тяжелая, вдобавок обмотана скользкими, лоснящимися от жира веревками. Впрочем, лезвие неплохое, из тех, что не тупятся.
Я вспомнил, как мы дрались на похожих топорах. Кажется, я сам записался в академии на занятия по боевым искусствам древности и посещал их целый год. Кажется, я завоевал пару каких-то кубков и дважды брал первые места. Все это потеряло смысл. Имело смысл только одно – вернуться на Тесей, чтобы сбежать в родную Славию. Ради этого стоило принять любую веру.
Сенат обманул меня.
Однако боевой топор всегда имеет смысл, даже если он переделан из пилы горного проходчика. Его рукоять так и поет в кулаке, напоминая, как славно и приятно можно снести пару дюжин черепов.
Я оглянулся. Они отшатнулись. Растрепанные женщины с комбината и женщины лесняков с замарашками-детьми на руках. Подслеповатые старухи в бусах из ушей атхра и жилистые большеротые подростки с трофейными тазерами. Полуголые, заросшие бородами дезертиры в обнимку со своими новыми зеленокожими женами.
Они выстроились как на коллективном снимке корпорации, и все уставились на секиру в моих руках.
– Зачем тебе топор? – с тревогой спросила добрая толстуха, так смешно напоминающая утку. – Женщины отвезут тебя в безопасное место, а потом ты поможешь нам найти твоего безумного приятеля. Это ведь самое важное…
– Самое важное другое! – сказал я. – Самое важное – остановить воду. Показывайте, где ваша взбесившаяся река, мы ее мигом успокоим! И не смотрите на меня так. Мужчины из семьи Бродичей с детства воюют с горными речками!
И первым спрыгнул в лодку.